Аут. Роман воспитания
Шрифт:
– Да ты какой-то, скажу тебе, фрейдист стихийный! – отвечал Сомский. – Впрочем, не исключен и такой вариант.
– Ну, и в Чудове тоже есть. Но та, Наташка то есть, – она замужняя, а детей напротив того – нету. На станции в кассе работает. Но уж и сиськи у ней – арбузы! Я к ней обычно в обед заеду, в лесок ее вывезу и там деру за милу душу!.. Ой, не могу, к Наташке захотелось, вишь как елдак-то сразу встал! Вспомнил ее! Кабы вы меня не словили, я б, наверное, к ней завернул. Я как раз об том и размышлял – завернуть мне к Наташке-то или нет? А тут вы! Ну хоть разворачивайся – так встал-то! – и Василий почесал в паху.
– Ну, а коли зима или дождь, как же ты с ней обходишься? – спросил Сомский. На
– Дак вот прямо тут и обхожусь! Вот сюда ее кладу, где вы сейчас сидите. Я сзади-то ее не пользую, только спереди, чтобы сиськи под рукой всегда были! Эхма! А у вас, Михал Иваныч, я погляжу – там все в порядке! Это главное. Есть кому засунуть-то?
– Как не быть, дырка – она всегда найдется, – пробасил Сомский. – Но меня не то сейчас интересует, брат Василий. Вот ты, так сказать, полной жизнью живешь, напропалую живешь, все у тебя путем. Так?
– Ну так.
– Ну так и на здоровье, мне что… – махнул рукой Сомский. – Только я не пойму, при чем тут черножопые? Они что, тебя с Наташки стаскивают? Живи, Василий, и жить давай другим – вот моя философия.
– Хм! Философ вы, Михал Иваныч, эх и философ! – с удовольствием крякнул Василий. – Это, видать, от того, что времени у вас много теперь в инвалидстве на всякие размышления.
– Много, – вздохнул Сомский и стал молчать. Спустя час Василий высадил путешественников у поворота на Новгород, возле придорожного кафе.
Следующую машину они поймали быстро: не успел Сомский подрулить к дверям кафе, как оттуда вышли двое кавказцев.
– Добрый день, мужики! – пробасил Сомский. – Вы случаем в сторону Валдая не того?…
– Туда едем, да! – отвечал волоокий парень.
– Ну тогда вас сам бог послал! Подбросите?
– Конечно, да!
Коляску запихнули кое-как в багажник, инвалида посадили на переднее сиденье, а сзади разместились Светозаров и второй кавказец. Алексей сидел напряженно, искоса поглядывал на соседа. Тот был большеголовым, росточка невеликого, слегка походил на карлика. К тому же очень потел – жара стояла несусветная. Светозаров брезгливо отодвинулся, приоткрыл окно. Шум ветра не позволял ему слышать все, о чем оживленно беседовали впереди инвалид с шофером, – так, обрывки.
– …Сами-то откуда? Армяне, что ли? – тут же поинтересовался Сомский.
– Из Карабаха, да. От войны бежали, много горя видели. Жить хотели, умирать не хотели, да.
– Оно понятно, кому умирать хочется. Это, дорогой, закон такой – коль родился, помирать уже не хочется. Вот если не родился – тогда совсем другое дело. Тогда другие законы, нам неизвестные.
– Умирать не хочется, да, – кивнул волоокий, почтительно выслушав инвалидову тираду.
– Тебя, ара, как зовут? Небось, Армен? Или Карен? А? Угадал?
– Угадал, да – Карен.
– Ну а я – Михаил Иванович. Вот бог ноги-то у меня взял, чем я его прогневал!
– Бог взял – бог и дал, Михаил Иванович, да, – философски в пандан Сомскому отвечал армянин.
– Ишь ты, тоже философ! Небось, родственников всех сюда перетащил?
– Инч [8] ? – машинально переспросил Карен.
– Инч-инч… – передразнил Сомский. – Знаю я ваш язык немного, я к языкам способный. И с президентом вашим раза три встречался, с тем, с Тер-Петросяном. Коллега он мой в некоторой степени – филолог. В Карабахе, правда, не был. В Ереване – бывал. Первый раз лет десять назад – зимой. Ну, тебе скажу – я так в жизни не мерз даже на Таймыре, как в вашей солнечной Армении! Я говорю: родных всех в Россию привез, что ли?
8
Что? (армянск.).
– Всех
– Вот видишь, перевез, значит, устроил, всем здесь хорошо живется, небось. И правильно сделал, земля – она для всех. По родине тоскуешь?
– Инч?… Да, тоскую. Хорошо в Карабахе – земля такая, палку посади – абрикос вырастет!
– Назад не поедешь ведь! Вас, армян, по всему свету – миллионы! И везде приживаетесь. Звериная в вас, ара, какая-то живучесть.
Тут в разговор включился задний, недовольно что-то сказал по-армянски Карену.
– Не сдаст, – уверенно и по-русски отвечал ему Карен. – Он человек умный, ара, журналист.
– Ашмандамэ мардэ [9] . Инвалиды тоже люди! Это точно – чего мне вас сдавать, – вмешался Сомский. – Жизнь такая штука, Карен-джан, что без дури ее не выдержать. Я знаю. Я знаешь, как пил?! Тридцать пять лет пил! Очнусь немного – и опять. Как работал? – до сих пор не знаю! И били меня, и резали, и раздевали, и под забором в снегу спал, и менты издевались, а я – пил! Почитай, две трети жизни – как есть, в сплошном угаре, в тумане желтом. Вспомнить нечего, может, и есть чего, но не помню, Карен-джан, ничего не помню! Но разве ж это плохо – когда туман?
9
Инвалид тоже человек (армянск.).
Между тем Алексей с заднего сиденья не понимал, о чем идет речь. Это было первое в его жизни самостоятельное бытие на родине, и он успел понять, что родина несколько сложнее его умозрительных построений. Она оказалась населенной множеством людей, и все людей разных, и эта разность приводила его в недоумение. Где они, исконные русские черты? Как различить в этих персонажах, в этих милицейских патрулях, в пассажирах электрички, в вокзальных нищих, в шоферах хоть какие-то характерные черты? Черты, к примеру, русичей? Или коммунистов? Или исламистов? Жизнь на родине оказалась многообразной и вовсе не такой, какой виделась из пригорода Копенгагена. «Вот этот человек, он – враг?» – пытался решить Алексей, глядя искоса на потного соседа. Может быть, он, конечно, и враг, только никакого враждебного чувства не вызывает, разве что физиологическую неприязнь. А улыбчивый Карен – тот даже и симпатичен. Тогда – что же делать?
Алексей вдруг поймал себя на том, что пристально разглядывает шею своего соседа, шею, обильно поросшую черными волосами, будто потоком стремящимися с головы, с плохо выбритого подбородка вниз – на грудь, на спину, на живот и дальше. «Обезьяна», – подумал Алексей. И ненависть пришла, легкая, почти невесомая. Он вдруг вообразил, как будет выглядеть эта неопрятная короткая шея без головы. Ну, скажем, какой-то абстрактный палач (впрочем, он сразу услужливо ему явился в образе Ганса в эсэсовском мундире с окровавленным топором, рукоять которого была чуть ли не длиннее его самого). Армянского попутчика со связанными за спиной руками рушат на колени, упихивают головой в дубовую колоду, тщедушный Ганс с трудом поднимает топор – капля крови предыдущей, видимо, жертвы скатывается по лезвию на его плешь – и рубит. Рубит неловко, наискось, так что армянская голова не отделяется сразу, а съезжает вбок, удерживаясь только на недорубленных волокнах мяса. Он рубит другой раз – но устал уже, рукоять проворачивается, проскальзывает в его руках, и он попадает уже не лезвием, а плашмя. И от удара голова повисает уже только на коже. Третий удар – абы как – и голова валится на бурый помост. Ганс кладет топор, берет голову за курчавые волосы и торжествующе демонстрирует зрителям.