Аут. Роман воспитания
Шрифт:
Дождь стучит по крыше, Алексей переключает каналы – все везде хорошо, сериалы, шоу, люди довольны, сыты, веселы. Это сбивает с толку. Он сидит далеко за полночь, спать не хочется, сказывается разница во времени. В Копенгагене он ложится во втором часу, встает в десятом.
Спал долго, проснулся за полдень – дождь. Вышел на улицу – пусто, побрел сначала налево – никого. Вернулся – пошел направо. Вот дом, во дворе машина, мужчина возится около сарая, пилит. Алексея не видит. Он хочет окликнуть дачника, но вспоминает, что в шляпе наказал «не
Нужно бы позвонить Рогову, узнать, что все это значит. Но как? В доме стоит аппарат, но гудка нет, а карточку для своего мобильного купить не успел. Алексей вернулся, включил телевизор и принялся смотреть все подряд.
Темнело быстро, в сумерках он услышал шум машины. Вышел на крыльцо: к нему приближался мужчина в куртке, сумка через плечо, в руках – по пакету. За ним шел еще кто-то, не разобрать в темноте.
– Алексей Светозаров? – спросил мужчина громко, как-то даже радостно.
Поднялся на крыльцо и протянул руку. Рукопожатие крепкое.
– С приездом, с приездом! Меня зовут Харон Харонович.
– Как-как? – переспросил Алексей.
– Харон Харонович, – повторил пришелец. – Что тут удивительного? Греческое имя, я грек, отец – грек из Одессы, мать – наполовину гречанка, наполовину хохлушка, ха-ха-ха!
Он засмеялся очень заразительно.
– А эту особу зовут Лида. Да ведь, Лида ты? – оборотился он назад.
За его спиной стояла девушка, крашеная блондинка, в мини-юбке, в черных лакированных сапогах, с яркими карминовыми губами.
– Лида, – невзрачно подтвердила та и стала расстегивать куртку.
Что-то в Хароне Хароновиче чудилось Алексею знакомое. Хоть и ростом он был пониже вчерашнего в шляпе, и говорил звонко, с легким украинским акцентом, но Алексей почти наверняка знал, что это – вчерашний в шляпе.
– Это вы вчера меня встречали, – буркнул он.
– Да? – с деланным удивлением спросил Харон Харонович. – Ой! А ведь правда! Забыл! За-па-мя-то-вал! Точно ведь! А?! Каков у тебя глаз?! Алмаз!
Он нисколько не смутился, разделся и, приобняв Алексея за плечи, повел в комнату. Лида уже сидела, смотрела в телевизор.
– Ну, как ты устроился? Хорошо? – Харон Харонович театрально обвел рукой комнату, специально задержал указующую длань на неприбранной кровати. – Спал хорошо?
– Хорошо, – бурчал Алексей.
– Вижу, что хорошо! А сегодня будешь спать еще лучше! Смотри, какую я тебе кралю привез! Лучшая краля Московской области и ее окрестностей! Долго выбирал… Сам бы взял, да староват я для таких развлечений… Лидой звать.
Харон Харонович был румян, излучал душевное и физическое здоровье.
– Ну ладно, пойдем, Алеша, на крылечко, пошепчемся.
Вышли, Харон сел на ступеньку и усадил рядом Светозарова.
– Ну, а теперь серьезно давай поговорим. Твой друг Рогов, журналист, мне про тебя много рассказывал…
– А где Рогов?
– Если честно – не знаю. И знать не хочу. Не нужен он. Мы с тобой должны в нашем деле соблюдать полнейшую конспирацию, полнейшую, Алексей.
Харон Харонович сказал это очень серьезным голосом, без тени насмешки.
– Скажем так: никто, кроме меня, не знает, что ты здесь.
Алексей слушал и не верил своим ушам: то, о чем он мечтал, готово воплотиться прямо сейчас и с невероятной легкостью.
Харон Харонович между тем достал из сумки ноутбук, включил.
– Чтобы ты понял, насколько это серьезно, прямо сейчас напишешь письмо Рогову. Напиши, что заболел, что прилететь не сможешь, что у тебя грипп, ангина, целлюлит… Ну, в общем, придумай что-нибудь. Потому что никто не должен знать, что ты в России. Понял?
Они молча смотрели на экран, пока компьютер искал сеть. Потом Алексей вошел в свой почтовый ящик и обнаружил там два письма от Тани. Она беспокоилась, спрашивала, куда он запропастился, где остановился в Москве. От ее отца писем не было, судя по всему, он ей делегировал заботу о прилетающем.
Не без участия Харона Хароновича Алексей написал Тане, что буквально накануне отъезда он заболел, поднялась температура, настроение паршивое и уже не хочется никуда ехать…
– Ну вот и хорошо, вот и хорошо, – повторял Харон Харонович, складывая ноутбук. – Теперь только мы вдвоем, мы вдвоем… Дело нам с тобой, Алеша, предстоит серьезное, кровавое, но и правое. Правое предстоит нам с тобой дело, но кровавое. Я заеду завтра с утречка, а ты покуда развлекись с Лидой. Девка она, судя по всему, ласковая, такой насос – мама не горюй! Ха-ха-ха! – Харон Харонович разразился веселым хохотом. – Главное – не бойся, я за все заплатил, за все!
Он поднялся. Алексей проводил его до калитки и вернулся в дом. Лида уже лежала в постели.
– Что так долго? Я замерзла, – сказала капризно. – Иди теперь, грей меня…
Алексей погасил свет, он стеснялся, ему не доводилось иметь дело с проституткой, но, с другой стороны, он чувствовал себя немного и героем, этаким Бондом накануне беспримерного подвига. И эта гордость возбуждала его. Ему, наверное, впервые в жизни по-настоящему хотелось женщину.
– Ой, какой щупленький! – вскрикнула она, когда он улегся рядом. – Кожа да кости! Какой большой! А сразу не скажешь… Ну-ка, ну-ка…
Он уткнулся носом в ее мягкую грудь. Пахло от нее дешево, но запах дешевого порока возбудил его почти до исступления.
– Стоп-стоп-стоп! Гондон надень, без гондона не буду… – едва успела сказать она.
Утром, еще девяти не было, Харон Харонович приехал, как обещал. Втроем погрузились в раздолбанную и очень грязную машину. Харон Харонович кружил какими-то одному ему знакомыми проселками, пару раз они чуть не застряли, а затем выехали на Ленинградское шоссе и поехали в сторону Москвы. В Химках высадили жрицу любви, развернулись и снова поехали непонятными тропами. Наконец остановились на неширокой, но с хорошим асфальтом дороге – Харону Хароновичу приспичило помочиться. Он вышел, позвал Алексея. Отошли в прозрачный сырой лесок, встали возле березки.