Атташе
Шрифт:
— ..ладно, а Сальватор? Знакомы с ним? — забросил новую удочку я.
— Вивисектор. Как и Моро — оба мясники, каких свет не видывал! Подумать только — они не используют эфир или другую анестезию, режут по живому... Принципы у них! Вы видали результаты их экспериментов? Тьфу, пакость! — Петр Петрович сплюнул за борт, а потом с наслаждением затянулся папиросой, — Вот Керн — другое дело. Это хирург от Бога! Доуэль его научил как следует, жаль— скоропостижно скончался. Я видал у него в лаборатории собачку — представьте себе! — с головой другой собачки. Волшебник этот Керн! Нет, не только он... И у нас кудесников полно — те же Преображенский
— Ну, говорите... — я откинулся спиной на пальмовые поленья, которые мы закрепили в гнездах для пусковых аппаратов, и смотрел на этот ставший совсем узнаваемым острый птичий профиль с эспаньолкой.
Он чем-то напоминал Новодворского. Только Новодворский был идеалистом, а Пьянков-Питкевич, он же Пьер Гарри, являлся отменным эгоцентриком, гедонистом и нарциссом. Всё, что он делал, всё, что пытался создать, всё это делалось и создавалось только для удовлетворения его личных амбиций. Вот и теперь этот гениальный авантюрист явно получал удовольствие от табака, от беседы, от возможности поведать некие тайны мне — случайному человеку. Главное для него было — произвести впечатление на окружающих и на себя любимого.
— Я долго думал — как так получилось, что мы за пятьдесят лет прошли путь от курной избы до радио, тепловых лучей и аэропланов... Знаете, что такое курная изба? Я бывал в такой. Земляной пол, на полу — очаг, дым выходит в отверстие в соломенной крыше. Всё внутреннее пространство заполнено дымом! И селяне зимовали в таких жилищах — еще каких-то полвека назад. Тысячелетиями.
— Но, позвольте, большая белая печь с лежанкой — это наш национальный символ, можно сказать! "По щучьему велению..." и прочее, — я пощелкал пальцами, вспоминая.
— И у скольких процентов селян была эта самая печь? — ехидно прищурился мой собеседник и снова затянулся папиросой.
Мне пришлось развести руками:
— Я вырос на юге, в горах. У нас дома строят каменные, и камины вместо печей.
— Тогда я сам скажу вам. До реформ середины прошлого века такие печи были у едва ли одной пятой сельских жителей. Остальное — мрак и кошмар, страшная нищета, тьма кромешная и скрежет зубов. И вот, представьте — родился наш Ванька в курной избе на глиняном полу, бегал босиком в рубахе и портах без исподнего и жевал хлеб с лебедой. А прожил пятьдесят лет, и теперь он, Иван Иванович, сидит на крыльце дома с настоящими стеклами и с жестяной крышей, в валенках и резиновых галошах, слушает музыку из патефона, пьет чай из самовара и по телеграфу заказывает себе из Мангазеи бисквиты с изюмом, чтоб ему их посылкой по железной дороге доставили... Осознаете масштабность изменений?
Под таким углом я всё это себе не представлял. Тем более — мне было куда меньше, чем пятьдесят лет.
— И что вы имеете в виду?
— Нас искусственно кто-то подтолкнул. Как раз те самые пятьдесят лет назад.
— Нас — в смысле вас, ученых? Или нас — в смысле Империю?
— Нас — в смысле всё цивилизованное человечество. Но и Империю тоже. Например — железные дороги. Мы ведь были первыми! Не будь у нас магистральных железных дорог — Империя бы точно развалилась, если не во время Эвксинской войны, то после революции — точно. А книги? А синематограф? А музыка? Просто сравните: сто лет назад — и пятьдесят. Разница колоссальная!
— Опять — иллюминаты? — я недоверчиво отмахнулся, — Нет никакого мирового правительства, мне это совершенно точно известно.
Но
— Мне тоже — известно, — хихикнул Петр Петрович, — Я пытался его организовать, это мировое правительство — и ни черта путного не получилось. Дело не в иллюминатах... Тут штука в другом. Думаю — кто-то знал всё наперед! У меня две мысли: или в прошлом веке родилась одновременно целая плеяда пророков библейской силы, или... Или...
— Или что? Давайте уже, говорите!
— Или у нас тут побывали гости из будущего. И одного из них, скорее всего, я знал лично.
Я покосился на стоящую между нами бутыль "амброзии" Бойла. Пьянков-Питкевич вполне оправдывал свою фамилию — надрались мы с ним прилично: у него тоже была морская болезнь, лечились вместе. Что думать по поводу его слов, я не знал, да и охота за таинственными "гостями из будущего" в планы не входила — нужно был охотиться на гусей и лосей. То есть — на Гусева и Лося.
— А Лося? Лося вы знаете?
— Пф-ф-ф-ф! Наркоман. Но инженер талантливый!
— Как думаете, что будет, если мы с вами к нему заявимся?
— Если он не помер еще от опиума — то примет с распростертыми объятьями. А он сейчас где?
— На Сипанге, в Ассинибойне. Мы туда и направляемся. Окажете услугу, представите меня ему?
— Это что это, и вам на Марс захотелось? На черта вам Марс, а? Посмотрите, как тут красиво! — он пялился на госпожу Монроз, которая стояла на носу катера, опершись на бушприт, и ветер трепал ее волосы, — На черта нам на Марс?
На Марс мне и вправду было незачем. Мне нужно было в Ассинибойн.
Впереди маячил темно-зеленый берег Сипанги, голубой океан приобретал мутноватые оттенки, подкрашиваясь илистой речной водой, которую течение выносило на несколько верст от линии прибоя.
— Хотите денег, Петр Петрович? — спросил я.
Моя сорочка и брюки были ему несколько великоваты, но красный галстук-бабочка скрашивал впечатление. Мне пришлось снова надевать хаки — да и Бог с ним. На Сипанге — а тем более в Ассинибойне — каких только нарядов не встретишь. Так мне говорили морячки, а я склонен был им верить.
— Денег? Хочу. Что нужно делать? — блеснул своими мефистофелевскими черными глазами Пьянков-Питкевич, — Наверное, будет безопаснее получить наличность из независимых источников, чем пытаться сразу вскрывать старые запасы... Да, милая?
— Поди к черту, Пьер, — отбрила его красавица, — Мне от тебя ничего больше не нужно. Сыта по горло твоими авантюрами... Господи, я потратила на тебя и на твоё самолюбование все эти годы! Мне довольно будет только таксомотора до телеграфной станции! У меня полно друзей, знакомых...