Атомный поезд
Шрифт:
Вдали раздался короткий рёв тепловозной сирены, которую машинист включает перед тем, как войти в поворот.
— О-О-О! НЫЙ-НЫЙ-НЫЙ! ТЕСЬ-ТЕСЬ-ТЕСЬ! — от своей сторожки бежал, размахивая руками, путевой обходчик, он что-то отчаянно кричал, но порывы степного ветра рвали его крик на куски, и до шахтёров доносились только обрывки.
Вдали, там, где сходились блестящие на солнце рельсы, показалась чёрная точка, которая стремительно приближалась, увеличиваясь в размерах. Машинист должен был тоже заметить
— Это литерный, разбегайтесь! — обходчик подбежал ближе, и теперь стало слышно, что именно он кричит сорванным голосом. — Это литерный, понимаете, литерный!!!
Поезд не тормозил, и это было очень странно и страшно. Все понимали, что давить живых людей ни один машинист не будет, но происходящее опровергало эту уверенность. Тем более что шахтёры, уже имевшие опыт участия в таких акциях, знали: увидев живой заслон, состав сразу включает экстренное торможение. Все знали и то, что даже при экстренном торможении поезд движется триста, а то и пятьсот метров.
Обходчик окончательно осип, обессилел и повалился в жёсткую траву на откосе насыпи. От разогретой земли шёл лёгкий парок, сильно пахло мазутом, яркими пятнышками порхали над рельсами бабочки. Чёрный тепловоз быстро приближался. Он не только не включал торможение, но даже не сбавлял скорости.
— Ой, задавит! — раздался всполошённый женский вскрик.
— Что он, гад, делает! — охнул Виктор Степанович.
— Пугает, проверяет, кто круче, — бодрился Степан.
— Да нет, не пугает! — испуганно выдохнул Сашок. — Ленка, давай с насыпи!
Васька на верхотуре испуганно тянул верёвку: плакат, как капризный, не желающий взлетать змей, крутился и изгибался под лёгкими порывами ветра. А ведь если не успеет подняться, то поездом его потянет, может и самого Ваську на рельсы сорвать! Потому и старается парень изо всех сил, дёргает обжигающую ладони тугую верёвку: успеть, успеть, ну ещё немножко! А ещё оттого ему страшно, что сверху особенно наглядная получается картина: рассевшиеся на рельсах люди и несущийся прямо на них состав! Ужас берет, мурашки по спине бегают…
В это время взревел гудок и вспыхнул тепловозный прожектор. Это был сигнал, который поняли все. Поезд не собирался останавливаться!
Гудок ревел непрерывно, прожектор слепил глаза даже при дневном свете, вибрировали, прогибаясь, рельсы, дрожали шпалы. Литерный поезд шёл в психическую атаку. Через несколько минут от перегородивших магистраль людей полетят кровавые ошмётки. Шахтёры оцепенели, превратились в соляные статуи милиционеры, приподнявшийся на коленях обходчик переводил остекленевший взгляд с несущегося состава на обречённых людей.
— Разбегайтесь, вашу мать! Убьёт! — ужасным голосом рявкнул майор Казаков. На этот раз его крик возымел действие, он вывел
— Бегом!
— А-а-а!
— Спасайся!
Шахтёры сыпанули в разные стороны, сталкиваясь, падая, кувыркаясь по насыпи, отползая, — лишь бы оказаться как можно дальше от страшных рельсов, по которым с бешеной скоростью катились не знающие жалости колеса. Виктора Степановича выдернули из-под крутящегося лезвия в последнюю секунду, он даже ощутил волну разрезаемого стальной кромкой воздуха.
Ревущий состав пролетел над поверженными людьми, под поднятым, наконец, плакатом «Отдайте заработанное» и вскоре скрылся из глаз. Сирена смолкла, перестали дрожать рельсы, наступила тишина, в которой отчётливо слышались вздохи, стоны, тихие ругательства да женский плач.
Постепенно распластанные на насыпи люди начали приходить в себя, подниматься, осматриваться, ощупываться. Многие выпачкались мазутом от шпал, кто-то порвал одежду, кто-то исцарапался.
— Да что они, сказались? — неизвестно у кого спросила тётя Варя. — Ленка, Сашок, вы целы?
— Целы, целы, — Сашок нервно отряхивался окровавленными руками.
— Чего это с тобой?
— Да о щебёнку ободрался…
— Послухайте, так они бы нас переехали! — ужаснулся Степан, вспомнив вдруг родную мову. — Переехали б, сто процентов! Вот тогда б остановились!
— Нет, — просипел путевой обходчик, сильно качая головой. — Недавно один алкаш из Садовой Балки под него бросился. В клочья, конечно… А поезд дальше пошёл. Как ни в чём не бывало… Я же вам кричал — это литерный… Кричал. А вы не понимаете, куда лезете… Сейчас бы все здесь лежали…
Майор Казаков нагнулся и поднял фуражку, но на голову почему-то не надел. Руки у него дрожали.
— Ну что, вашу мать, понравилось? Давайте, опять лезьте! Сейчас скорый на Москву пойдёт! Лезьте, лезьте!
Но психически травмированные забастовщики медленно разбредались в разные стороны.
— Видно, им команду дали не останавливаться, — тяжело выговорил прихрамывающий Виктор Степанович. — А чего: на рельсах-то сидеть нельзя, а если вылезли, то сами и виноваты! Нет, лучше голодовку объявим… Или заводоуправление пикетируем…
Охотников перекрывать магистраль больше не было. Отца догнал возбуждённый Василий.
— Слушай, батя, я такого страха натерпелся! Думал, вас всех по путям размажет!
Виктор Степанович угрюмо молчал. Он чувствовал вину перед сыном. Послал, старый дурак, на опоры… А случись что?
— Батя, а батя, а зачем у него на крыше рельсы?
— Где рельсы?!
— На крыше у этого поезда, что вас чуть не покрошил. Там рельсы, такие же, как под колёсами.
— Не может быть, сынок, это тебе с перепугу помстилось.