Атомка
Шрифт:
— Ну ладно. Несмотря на то что состояние пациентки при поступлении было критическим, мы, возможно, могли бы ее спасти. Ни один крупный сосуд не был затронут, и внутренних кровоизлияний мы тоже не обнаружили. Но…
— Но?
Жувье откашлялся.
Мрачный коридор, чуть слышное потрескивание неоновых ламп…
— Можно предположить, что причиной смерти стало отравление лекарственными препаратами.
Шарко, который стоял прислонившись к стене, распрямился как пружина:
— Что?! Отравление?!
— Да. При промывании
Шарко впился ногтями в край куртки. Он вспомнил белесую пену на губах Глории, рвоту, которая сотрясала ее тело.
— Когда? — спросил он. — Когда, на ваш взгляд, ее заставили проглотить эти препараты?
— Я сказал бы… самое большее — за час-два до того, как она попала в отделение скорой помощи. Что же до ранений, переломов, то некоторым из них, судя по рубцеванию, было уже несколько дней. Вагина женщины тоже была сильно повреждена. Жертву подвергали пыткам в течение довольно долгого времени, и нет ни малейших сомнений в том, что муки были нестерпимые.
Комиссар задыхался, все вокруг него кружилось. Он взлетел по лестнице, выскочил на свежий воздух. Ночь была сырой, туманной, он задрожал от холода, и дрожь никак не останавливалась.
Шарко, как наяву, увидел рельсы Малого пояса, туннель, заброшенную будку стрелочника… Убийца Глории побывал там перед тем, как он пришел сам. А держал он в этой будке Глорию, наверное, с вечера среды — того дня, когда она занималась любовью с Лоиком Мадером. Шесть дней пыток, избиений, унижений…
Франк почувствовал, что ему надо сесть.
Позже Никола Белланже нашел его в машине. Руки комиссара лежали на руле. Капитан постучал в стекло, Шарко медленно повернул голову и открыл дверцу. Глаза у него покраснели, и Белланже подумал, что этот мужественный человек дал волю слезам.
Комиссар вздохнул, откинулся на спинку сиденья:
— Это невозможно. Этот говнюк не мог, просто не успел бы, увидев, как я вхожу в дом Глории, сразу же отправиться к ней и отравить. Я же помню, я обошел квартиру очень быстро, потом сразу поехал обратно в Париж, к Малому поясу, к этой будке стрелочника. Для убийцы было бы слишком рискованно все время за мной следить и начать действовать лишь в последний момент. Мне понадобилось, чтобы добраться до будки, всего полчаса. Он должен был намного меня обогнать, но он слишком осторожная сволочь, чтобы полагаться на беспроблемный проезд по нашим дорогам…
Белланже не ответил. Шарко покачал головой:
— Он хотел, чтобы Глория умерла у меня на руках. Он хотел, чтобы в последние мгновения жизни она видела меня, чтобы она поняла: это я во всем виноват.
Никола присел
— Ты тут ни при чем.
— Надо опросить жильцов дома Глории. Надо проанализировать почерк на зеркале ее ванной и сходить в магазинчик Первого округа, в котором этот тип четыре года назад получал заказанный им принтер. Мы должны понять, какую партию он меня заставляет разыгрывать, — это очень важно. Мы…
Руководитель группы положил руку комиссару на плечо. Облачка пара вырывались изо рта Белланже от мороза и сырости, спускавшейся с неба туманом, на кончике его носа повисла капля.
— Ты должен остаться здесь, Франк, и ты это знаешь. Нам нужно прояснить кучу очень трудных вопросов, и это может занять всю ночь, но ребятам, нашим с тобой коллегам, понадобятся объяснения: если ты хочешь, чтобы они во всем разобрались и продвинулись вперед, им потребуется полная ясность. Ты же не станешь все осложнять, верно?
Шарко кивнул, вытащил ключ из замка зажигания, вышел из машины и захлопнул за собой дверцу.
Шеф показал ему при свете фонаря маленький прозрачный пакетик:
— Смотри, что еще хирурги нашли в ее желудке. Старая монета в пять сантимов. Ты как ду…
Он не успел закончить. Шарко резко отвернулся, и его вырвало.
39
Уголовная полиция, глубокая ночь.
В комнате под крышей горят неоновые лампы — здесь, в этом месте, где раздают оплеухи во время силовых допросов, чересчур светло. Стены увешаны мерзкими мордами преступников, постерами, марафонскими номерами и личными фотографиями. Небо за окнами беззвездное, черное, непроницаемое.
Паскаль Робийяр, капитан полиции Жюльен Баскез и два лейтенанта из его группы — по одну сторону стола, Шарко — напротив. На столе, кроме смятых сигаретных пачек и пустых стаканчиков из-под кофе, две груды бумаг: фотографии и старые протоколы. Баскезу пятьдесят два года, он из старой гвардии, начинал карьеру примерно тогда же, когда Шарко, но перед тем, как перейти в Уголовную полицию, много лет оттрубил в бригаде по охране нравственности. Он, пожалуй, внимательнее всех слушает комиссара.
Шарко говорит с трудом, видно, что он сильно волнуется. Десять долгих лет он старался забыть все эти ужасы, и вот сегодня они, будто удар хлыстом, обрушились на него. Он пытается говорить безразличным тоном, но это плохо ему удается.
— Вам известно все, что со мной приключилось, вы знаете, какие серьезные психологические проблемы были у меня в прошлом…
Неловкое молчание. Кто-то старается отвести взгляд в сторону, кто-то делает вид, что сосредоточился на стаканчике с кофе. Шарко тяжело вздыхает. Если даже он и думал иногда об этой давней истории, если даже и бывали у него связанные с ней кошмары, вслух он уже сто лет как не упоминал о ней. Даже с Люси не говорил: они всегда избегали этой темы.