Атомка
Шрифт:
— Совершенно не в курсе. Расскажите, пожалуйста.
Юсьер вздохнул:
— Жозефу сейчас сорок шесть лет, он единственный, кто выжил в страшном пожаре. Тогда ему было едва за двадцать, у него обгорело лицо и почти все тело, он провел больше года в ожоговом центре и перенес несметное количество хирургических операций. Несколько раз он чуть не умер, огонь отнял у него способность произносить ясные и членораздельные звуки, говорить пациент не может — только писать…
Доктор понизил голос. Вдали раздавались глухие удары в дверь, слышались стоны, но Юсьер не обращал на них ни малейшего внимания.
— Вам может показаться странным
— Вы сказали «единственный, кто выжил»? А сколько же народу погибло?
— Семеро… Семь братьев сгорели на глазах Жозефа с нечеловеческими криками. Эти их крики он иногда воспроизводит целыми часами. — Прочитав на лицах полицейских изумление, врач поспешил объяснить: — Под «братьями» я, конечно же, имел в виду монахов, Жозеф Ортевиль и сам был монахом.
Люси, сраженная новым поворотом дела — еще и монахи! — не могла вымолвить ни слова. Шарко пришел в себя несколькими секундами раньше подруги:
— Пожар возник в результате несчастного случая или…
— Несчастный случай, самоубийство, одержимость, которая ввела монахов в состояние истерики и подтолкнула к самоистреблению… Рассматривались все возможные гипотезы, распространилось множество легенд и слухов. Знаете, тут у нас, в горах, всему склонны приписывать мистическое значение. Но если конкретно, то тела семи монахов были найдены в библиотеке аббатства, следствие показало, что все они перед смертью наглотались до отвала святой воды. Вам, должно быть, известно, что святая вода — лучшая защита от дьявола… Наверное, им не хотелось отправляться в ад… — Он пожал плечами. — У меня-то есть собственная версия того, что тогда случилось, и мне кажется, за ней вы сюда и приехали.
Святая вода… Полицейские были оглушены.
— Думаете, они были убиты, да? — спросила Люси дрожащим голосом.
Юсьер медленно повернулся к ним спиной и открыл наконец дверь.
28
«Лицо как будто из глины вылепили» — первое, что пришло Люси на ум, когда она увидела физиономию Жозефа Ортевиля. У него не было ни бровей, ни ресниц, ни волос, кожа местами была темно-коричневой, цвета кофе, но на этом почти черном фоне сохранились розовые и даже почти белые островки, в основном вокруг рта и на шее. Глаза, казалось, выскакивают из орбит — наверняка такое впечатление складывалось потому, что кожа под глазами была оттянута вниз, к щекам, как оттягивают ее пальцами дети, желая состроить рожу пострашнее. Но у него эта гримаса застыла навеки и стала отпечатком неописуемых страданий. Не человек — ходячая рана…
Пациент в смирительной рубашке сидел на кровати и смотрел закрепленный на довольно большой высоте телевизор. Четыре стены вокруг кровати с закругленными, чтобы не поранился, краями и маленький экран, только и связывавший его с внешним миром, — вот и вся вселенная Жозефа Ортевиля. Мрачная, по-спартански обставленная комната, овальное окошко из плексигласа, выходящее на бесконечные ряды елей… Ага, вот еще учебник шахматной игры, стопка бумаги и карандаш — на тумбочке… Двадцать пять лет заключения в этой сумрачной могиле. Даже если бы взяли его сюда абсолютно нормальным, здесь он точно сошел бы с ума…
Психиатр спрятал тетрадку за
— Тебе скоро играть, Жозеф. Если я правильно понимаю, ты намерен взять на этот раз верх над Ромуальдом, да?
Пациент смотрел не моргая. А есть ли у него веки, подумал Шарко. Тут по лицу Жозефа промелькнуло нечто вроде улыбки, и он потерся подбородком о плечо, обтянутое смирительной рубашкой.
— Сейчас мы ее снимем, Жозеф. Только до этого я хочу представить тебе наших гостей, они — родственники Филиппа Агонла. Помнишь Филиппа?
Толстая нижняя губа больного — такая непомерно толстая, будто в нее ввели сто граммов силикона, который оттягивал ее, — начала дрожать. Жозеф явно соглашался. Испуская странные, напоминавшие хрюканье звуки, он несколько раз указал подбородком на чистые листы бумаги. Он был низкорослый, тщедушный и выглядел не более опасным, чем какой-нибудь древний старик.
— Отлично, — сказал Юсьер. — Ты не станешь сдирать с себя кожу?
Жозеф замотал головой.
— Уверен? Что ж…
Психиатр выключил телевизор и нажал кнопку вызова. Тут же явился мужчина лет сорока — лысый, огромный как гора, с неприветливым лицом. Медбрат. По приказу врача он снял с пациента смирительную рубашку — под ней оказалась синяя пижама — и встал в углу, скрестив на груди руки, готовый, если понадобится, немедленно вмешаться.
Пациент осторожно потрогал лицо, прижимая ладони к щекам, потом схватил карандаш, склонился над бумагой и принялся лихорадочно писать. Пальцы его дрожали, было заметно, что Жозеф сильно возбужден. Дописав, он протянул листок полицейским. Доктор перехватил бумагу и произнес медленно:
— У Филиппа все хорошо. Это он попросил своих двоюродных сестру и брата навестить тебя. Он никогда не говорил тебе о своих кузенах и кузинах?
Жозеф взглянул на Люси и Шарко, покачал головой, хрюкнул на этот раз вроде бы удовлетворенно, вытер уголки губ платком и снова склонился к бумаге. Но стоило Юсьеру потянуться за посланием, резко вскочил и направился к Шарко. Не тут-то было: медбрат, не спускавший с больного глаз, мгновенно перегородил ему дорогу, и выражение лица у него было очень серьезным.
— Ты же знаешь, Жозеф, что нельзя. Ну-ка, возвращайся на кровать.
В ответ на движение сумасшедшего Шарко инстинктивно прикрыл ладонью живот Люси, будто хотел защитить ее. Сердце его подпрыгнуло в груди. Он почувствовал дыхание больного, — дыхание, напоминавшее о вратах ада. Прожить больше четверти века здесь, взаперти, забытым всеми, с изуродованной физиономией… Разве можно сохранить в себе человека?
— Что он написал? — спросил в конце концов полицейский.
— Спрашивает вас, почему Филипп не приехал сам.
Психиатр повернулся лицом к пациенту:
— Филипп не смог приехать просто потому, что с ним произошел несчастный случай. Нет-нет, не волнуйся, он хорошо себя чувствует, вот только у него начались серьезные проблемы с памятью, он многое забыл, но тебя помнит, а также помнит, как вы играли в шахматы, как хорошо проводили время вместе…
Несмотря на то что большая часть кожи была сожжена, несмотря на шрамы, лицо Жозефа сохранило способность выражать эмоции. Он снял кончиками пальцев слезу со щеки под правым глазом и долго ее рассматривал. Люси предположила, что плачет он не по-настоящему, что дело тут просто в физиологической реакции.