Атлантида
Шрифт:
Некоторое время я блуждал по коридорам. Потом, очутившись неподалеку от своей комнаты, я направился туда.
Толкнув дверь, я увидел, что в ней стояла, по-прежнему, невыносимая жара. Я сел на диван и погрузился в раздумье.
Меня стеснял спрятанный у меня в кармане нож. Я вынул его и положил на пол.
Оружие, с его ромбическим лезвием, имело солидный вид. Между рукояткой и сталью находилось маленькое колечко из рыжеватой кожи.
Рассматривая кинжал, я вспомнил о серебряном молотке. Мне пришло на память, с какой легкостью я держал его в руке, когда хотел ударить…
И вдруг — все подробности
Если я раздумывал о своем поступке, то лишь для того, чтобы ему удивиться, а не для того, чтобы вынести себе приговор.
«Как! — сказал я себе. — Я убил Моранжа, который, как и все, был ребенком, стоил стольких страданий своей матери и причинил ей в детстве столько мучительного беспокойства своими болезнями. Я пресек эту жизнь, обративши в прах пирамиду любви, слез и коварства, называемую человеческим существованием! Поистине, какое удивительное приключение!»
И это было все. Ни страха, ни угрызений, ни того шекспировского ужаса, который бывает после убийства и который еще ныне, несмотря на то, что я стал разочарованным и пресыщенным скептиком, заставляет меня содрогаться, когда я остаюсь ночью один в темной комнате.
«Ну, — подумал я, — пора. С этим делом надо кончить».
Я поднял кинжал и, прежде чем сунуть его в карман, взмахнул им, как бы для удара. Я остался доволен. Рукоятка оружия крепко сидела в моей руке.
Я ходил в покои Антинеи всего два раза: в первый — меня вел туда белый туарег, а во второй — гепард. Тем не менее, я без труда нашел туда дорогу. Немного не доходя до двери с ярко освещенной круглой форточкой, я наткнулся на туарега.
— Пропусти меня, — приказал я ему. — Твоя госпожа велела мне притти.
Страж повиновался, и я прошел мимо него.
Вскоре до моего слуха донеслось заунывное пение.
Я глухо различил, вместе с тем, звуки ребазы, однострунной скрипки, любимого инструмента туарегских женщин. Играла Агида, поместившись, по обыкновению, у ног своей госпожи, которую окружали и три других женщины. Танит-Зерги с ними не было…
То была моя последняя встреча с Антинеей, и потому позволь мне рассказать, какою она мне явилась в тот роковой час.
Чувствовала ли она опасность, нависшую над ее головой? Хотела ли она встретить ее во всеоружии своих непобедимых чар? Не знаю… Моя память сохранила воспоминание о слабом, хрупком и почти обнаженном, без колец и драгоценностей, теле, которое я прижимал к своей груди прошлой ночью. Теперь же я удивленно отступил назад, увидев пред собою не женщину, а величавую царицу, разукрашенную наподобие языческого идола.
Могучая роскошь фараонов тяжело давила на тщедушное тело Антинеи. Ее голова была увенчана псхентом богов и царей: огромным убором из чистого золота, на котором национальные камни туарегов — изумруды — чертили в разных направлениях ее имя тифинарскими буквами. На ней было священное облачение из красного атласа с вышитыми на нем золотыми лотосами. У ее ног лежал скипетр из черного дерева, заканчивавшийся трезубцем. Ее голые руки обвивали два уреуса, пасти которых
Увидев меня, Антинея улыбнулась.
— Я ждала тебя, — сказала она просто.
Я подошел ближе, остановившись прямо перед ней, шагах в четырех от ее трона.
Она насмешливо на меня посмотрела.
— Что это? — спросила она с величайшим спокойствием.
Я взглянул по направлению ее вытянутого пальца и заметил торчавшую из моего кармана рукоятку кинжала.
Я извлек его и крепко зажал в руке, подняв для удара.
— Первая из вас, которая двинется с места, будет брошена голой, в шести милях отсюда, среди раскаленной пустыни, — холодно сказала Антинея своим женщинам, затрепетавшим от страха при виде моего жеста.
Обратившись затем ко мне, она продолжала:
— Этот кинжал, говоря по правде, очень некрасив, да и владеешь ты им, кажется, довольно плохо. Хочешь, я пошлю Сидию в мою комнату за серебряным молотком? В твоих руках он действует лучше, чем этот кинжал.
— Антинея, — глухо произнес я, — я вас убью.
— Говори мне «ты», говори мне «ты»! Ты разговаривал так со мной вчера вечером. Неужели они тебя испугали? — указала она на женщин, смотревших на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.
Она продолжала:
— Ты хочешь меня убить? Но, ведь, ты противоречишь самому себе. Ты хочешь меня убить в ту минуту, когда можешь получить награду за совершенное тобою убийство…
— Он… он долго мучился? — внезапно спросил я, вздрогнув всем телом.
— Нет. Я уже сказала тебе, что ты пустил в ход молоток с такой ловкостью, как никогда в жизни.
— Как маленький Кен, — пробормотал я.
Она удивленно улыбнулась.
— А! ты уже знаешь эту историю… Да, как маленький Кен. Но Кен, по крайней мере, был последователен, между тем, как ты… Не понимаю.
— И я тоже не совсем понимаю.
Она посмотрела на меня с веселым любопытством.
— Антинея! — сказал я.
— Что?
— Я сделал то, о чем ты меня просила. Могу ли я, в свою очередь, обратиться к тебе с просьбой, предложить тебе вопрос?
— Говори.
— В комнате, где он находился, было темно?
— Очень темно. Я должна была подвести тебя к самому .дивану, на котором он спал.
— Ты уверена, что он спал?
— Уверена.
— Он… умер не сразу, неправда ли?
— Нет. Я знаю точно, когда он умер: спустя две минуты после того, как ты, нанеся ему удар, убежал с громким криком.
— Значит, он не мог, конечно, знать…
— Чего?
— Что молоток держал… я.
— Он мог бы этого, действительно, не знать, — произнесла Антинея, — и все же он это знал.
— Каким образом?
— Он это знал, потому что я ему об этом сказала,проговорила она, вонзая, с великолепным мужеством, свой взор в мои глаза.
— И он поверил? — прошептал я.
— Я объяснила ему в двух словах, что произошло, и он узнал тебя по крику, который ты испустил… Если бы это обстоятельство осталось для него скрытым, то все это дело не представляло бы для меня никакого интереса, — закончила она с презрительной усмешкой.