Атлантида
Шрифт:
И ЛеМеж, согнув свой указательный палец, слегка стукнул по матовому лбу сэра Арчибальда Ресля. Раздался металлический звон.
— Это бронза, — прошептал я. — Это не человеческий лоб. Это — бронза.
Ле-Меж пожал плечами.
— Говорю вам, что это лоб человеческий, а не бронзовый, — отрезал он. — Бронза, милостивый государь, гораздо темнее. А этот металл — тот самый, тот великий таинственный металл, о котором Платон говорит в «Критии» и который занимает середину между золотом и серебром. Его находят только в горах Атлантиды. Это — орихалк 34 .
34
Таинственный,
Нагнувшись еще ниже я убедился, что этим же металлом были выложены и стены библиотеки.
— Это орихалк, — продолжал Ле-Меж. — Вы, кажется, не понимаете, как можно превратить человеческое тело в орихалковую статую? Послушайте, капитан Моранж: вы производите на меня впечатление человека с большими знаниями, — неужели же вам не приходилось слышать о способе доктора Варио 35 сохранять трупы не только путем их бальзамирования? Разве вы никогда не читали книгу этого врача? Он описывает в ней метод, известный под названием гальванопластики. Кожную ткань, чтобы сделать ее более проводимой, смазывают слегка кислотным раствором серебра. Вслед затем тело погружают в воду, насыщенную медным купоросом, после чего начинается процесс поляризации.
35
Варио: «Гальваническая антропология:». Париж, 1890. (Прим. советника Леру)
Способ, при помощи которого труп этого почтенного английского майора был покрыт металлической амальгамой, ничем, в сущности, не отличается от описанного. Вся разница в том, что в данном случае для ванны мы употребили не медный купорос, а сернокислый орихалк, т. е. вещество чрезвычайно редкое. Таким образом, вместо простой и грубой медной статуи, вы получаете человеческую фигуру из металла, который гораздо ценнее золота и серебра, — одним словом, памятник, вполне достойный дочери Нептуна.
Ле-Меж сделал знак. Черные рабы схватили тело. В несколько мгновений они просунули орихалковый призрак в футляр из разрисованного дерева, поставили его стоймя и отнесли в нишу, рядом с другой, уже заключавшей в себе точно такой же ящик с ярлыком номер 52.
Выполнив свое дело, они молча удалились. Ворвавшийся через дверь холодный воздух закачал еще раз Пламя медных светильников и опять вызвал вокруг нас пляску огромных теней. Несколько минут Моранж и я стояли двумя неподвижными привидениями, мало чем отличаясь от окружавших нас призраков из бледного металла. Наконец, мне удалось сделать на собой усилие и подойти неверными шагами к нише, находившейся по соседству с той, куда только что поставили бренные останки английского майора. Мои глаза стали искать ярлык с номером 52.
Упираясь в красный мрамор стены, я прочел вслух: — «Номер 52. Капитан Лаврентий Делинь. Родился в Париже 22 июля 1861 года. Умер в Хоггаре 20 октября 1896 года».
— Капитан Делинь! — тихо воскликнул Моранж. — Тот самый, который отправился в 1895 году из Колон-Бешара
— Правильно! — сказал Ле-Меж, утвердительно кивнув головой.
— «Номер 51, — прочитал Моранж, и было слышно, как он стучал зубами. — Полковник фон-Витман. Родился в Иене в 1855 году. Умер в Хоггаре 1 мая 1896 года». Полковник фон-Фитман, пропавший на пути в Агадес?
— Правильно! — сказал еще раз Ле-Меж.
— «Номер 50, — стал читать я, в свою очередь, уцепившись руками за стену, чтобы не упасть. — Маркиз Алонзо д'Оливейра. Родился в Кадиксе 21 февраля 1868 года. Умер в Хоггаре 1 февраля 1896 года». Оливейра, который хотел пробраться в Аруан?
— Правильно! — продолжал подтверждать Ле-Меж. — Этот испанец обладал замечательными познаниями. У меня были с ним интересные беседы о точном географическом положении царства атлантов.
— «Номер 49, — произнес Моранж голосом, который я едва расслышал. — Лейтенант Вудхауз. Родился в Ливерпуле 16 сентября 1870 года. Умер в Хоггаре 4 октября 1895 года».
— Почти дитя, — сказал Ле-Меж.
— «Номер 48, — прочитал я. — Подпоручик Луи де Майфе. Родился в…» Я не докончил… Страшное волнение сдавило мне горло.
Луи де Майфе, мой друг детства, мой лучший товарищ в Сен-Сире… везде, всегда!.. Я впился в него глазами, я узнавал его под металлической оболочкой, крепко сковывавшей его тело. Луи де Майфе!..
И, прижавшись лбом к холодной стене, я заплакал навзрыд, вздрагивая всем телом.
Я услышал, как Моранж сказал сдавленным голосом, обращаясь к профессору:
— Надо положить конец этой сцене! Довольно!
— Ведь он хотел знать, — ответил Ле-Меж. — Я не виноват.
Я накинулся на старикашку и схватил его за плечи.
— Как он очутился здесь? От чего он умер?
— От того же, от чего умерли и все другие, — сказал профессор. — Он умер такой же смертью, как лейтенант Вудхауз, как капитан Делинь, как майор Ресль, как полковник фон Витман, как все остальные сорок семь человек и как те, которым еще суждено сюда попасть.
— От чего они умерли? — спросил, в свою очередь, повелительным тоном Моранж.
Профессор посмотрел на моего спутника, и я увидел, что тот побледнел.
— От чего они умерли? Они умерли от любви, — и прибавил очень тихо и очень серьезно:
— Теперь вы все знаете.
Осторожно, с заботливым вниманием, которого мы в нем даже не предполагали, он оторвал нас от созерцания металлических статуй. Минуту спустя мы снова сидели или, вернее, упали, — Моранж и я, — на шелковые подушки каменных сидений, высеченных в центре зала. Невидимая струя воды жалобно пела у наших ног.
Ле-Меж опять занял место между нами.
— Теперь вы все знаете, — повторил он. — Вы все знаете, но еще не все понимаете.
И медленно, напирая на каждое слово, он произнес:
— Как они, каждый в свое время, как и вы теперь — пленники Антинеи… Ибо Антинея должна мстить.
— Должна мстить? — спросил Моранж, к которому снова вернулось все его самообладание. — За что, скажите, пожалуйста? Что сделали мы, — поручик и я, — дочери атлантов? Чем навлекли мы на себя ее ненависть?
— Это старый, очень старый спор, — ответил серьезно профессор. — Спор, которого вы никогда не поймете, господин Моранж.