Атаульф

Хаецкая Елена Владимировна

И оружия много от чужаков нам останется. У каждого в селе будет хороший меч или несколько мечей. И родится сын Гизульфа, мой племянник. И подарю я этому племяннику меч нашего отца Тарасмунда. И назовем мы его не Вультрогота, а Тарасмунд. А если Марда возражать вздумает, мы ей по сопелке, чтоб знала свое место, рабыня валамирова.

Устрашенная сладостью этих грез, отступила боль. И я наконец успокоился и заснул, зная, что скоро все закончится и закончится добром.

Я проснулся оттого, что возле норы

послышались шаги. Я совсем уж собрался было окликнуть Гизульфа — ведь это он пришел, чтобы вывести меня из норы — но помедлил. Подобрался ко входу и стал глядеть через лопухи. Я увидел туман над рекой и золотящееся небо. Скоро должно было встать солнце.

Шаги стихли. Я решил подождать еще немного.

Тут над норой, выше по косогору, я услышал чужую речь. Стало быть, чужаки еще истреблены не все. Я сразу отпрянул от входа и затаился.

Потом что-то непонятно зашуршало. Может быть, сюда кто-то полз. Вскоре и эти звуки прекратились.

Я долго еще оставался недвижим. Когда я снова решился пошевелиться и подобраться ближе ко входу, солнце уже показалось.

Хотя солнечные лучи и не проникали в хродомерову нору и здесь по-прежнему было холодно, от этого золотого света, разлитого над рекой, мне будто становилось немного теплее.

Я слышал плеск воды. И еще мне все время казалось, что я различаю какие-то голоса, звуки шагов, звон мечей.

Над селом стоял густой запах гари — или мне это только чудилось, потому что моя одежда вся пропиталась дымом?

И снова до меня донесся топот. На этот раз не показалось — кто-то действительно бежал по тропинке. Гизульф?..

Еще мгновение — и в просвете между лопухами я увидел мою сестру Сванхильду. Она бежала по тропинке, что вела вдоль реки, в сторону кузницы и болот.

Прямо над моей головой раздались громкие голоса и смех. Чужаки, понял я. И почти сразу кто-то понесся вниз по косогору, едва не угодив ногой в мою нору. Перед моими глазами мелькнул мягкий сапог из светлой кожи, густо заляпанный грязью.

А где же Гизульф? Неужели герои до сих пор не освободили село?

…Было время, когда дедушка Рагнарис грозил Сванхильде, что размечет ее конями за дерзость. Но если бы даже Сванхильду действительно разметывали конями — и то, кажется, она бы так не кричала.

Чужаки — я не понял, трое их было или четверо — повалили Сванхильду на траву и долго ее насиловали. Под конец она устала кричать и замолчала. А эти переговаривались и пересмеивались, я не понимал, о чем.

Потом она страшно взревела — совсем уже чужим низким голосом — откуда только сила взялась. Но на этом ее силы и закончились. Чужаки отступили. Сванхильда теперь только мычала невнятно, но все тише и тише.

Один из чужаков что-то коротко сказал, остальные засмеялись. Потом они ушли.

Я подождал еще немного, но кругом было тихо. Тогда я очень осторожно выглянул из-за лопухов, чтобы посмотреть, что случилось с моей сестрой Сванхильдой.

Она лежала на спине,

ухватившись пальцами за траву. Ее голые ноги были измазаны кровью и сырой глиной. Из живота вырастал большой темный крест. Я узнал этот крест. Это был тот самый дивный крест, что выковал Визимар, желая годью утешить.

И понял я тогда, что годья мертв.

Годья Винитар мертв. Крестом, который должен был творить чудеса, убили Сванхильду. И Тарасмунд, мой отец, убит. И Аргасп…

В этой норе было слишком холодно. У меня зуб на зуб не попадал. Я понял, что никогда уже не согреюсь. Потому что если убиты все они, значит, нет больше и Агигульфа, и Валамира, и Гизарны, и Теодагаста, и Лиутпранда — они бы не допустили, чтобы чужаки хозяйничали в нашем селе и творили свои черные дела…

…И Гизульф…

…И наша мать Гизела…

…И Ульф… Нет, Ульф мог и не погибнуть. Он всегда остается…

Я стал думать, кто еще мог бы нас выручить. Теодобадовы дружинники — ведь они уже на подходе к селу. Они ударят и…

Я думал, что Сванхильда уже умерла, потому что она долго лежала неподвижно, когда она вдруг снова начала мотать головой по тропинке, пачкая в мокрой земле свои светлые волосы. У Сванхильды красивые волосы. И вообще она мне вдруг показалась красивой, хотя раньше я ее терпеть не мог.

Еще долго я сидел в норе, дрожа от холода, и слушал, как она мычит, лежа на тропинке. Временами она замолкала, тогда я радовался тому, что она умерла. Но она снова начинала свое.

Моя нога от холода онемела и почти перестала болеть. И все равно мне казалось, будто я умираю вместе со Сванхильдой. И хотелось, чтобы поскорее все закончилось — и для нее, и для меня.

Но смерть все длилась и длилась.

Наконец, я изнемог ждать и совсем уже решился было выбраться из норы и добить Сванхильду мечом Тарасмунда.

Я положил пальцы на рукоять, но тут на тропинке снова послышались шаги, и я замер, боясь пошевелиться. Кто-то из чужаков вернулся. Он остановился над Сванхильдой и долго смотрел на нее.

А я смотрел на него. И увидел я, что он молод, немногим старше Гизульфа. И еще запомнил я, что на щеках у него нарисованы черным или синим две спирали. А потом он повернулся и ушел.

А Сванхильда все мычала и мычала. Теперь я не решался выйти к ней, потому что чувствовал: этот, с раскрашенным лицом, где-то неподалеку. И тоже слушает.

Я понял вдруг, что наше село корчится в агонии. Оно умирает медленно, в муках, как моя сестра.

Сванхильда затихла, когда тени уже стали короткими. Когда она умерла, я сразу это почувствовал.

И я почти сразу же провалился в сон. В черный сон без сновидений.

Я пробудился оттого, что кто-то лез в мою нору, разгребая лопухи и сопя от усердия. Ужас пронзил меня ледяным копьем. Я даже не смог пошевелиться, не то что схватить меч.