Атаульф
Шрифт:
С человеком разговаривать пришлец не стал, в стадо затесался и тут же в беседу со скотиной вступил. Изъяснялся, вроде как, на нашем наречии. И потому решил пастух, что, наверное, это Гупта блаженный из соседнего села, которого так давно у нас ждали.
Так Од-пастух рассказывал.
Когда тот мужик вместе со стадом наш двор миновал, он как раз с коровой Агигульфа-соседа разговаривал. И поскольку он с ней оживленно беседовал (та мордой водила и ресницами моргала), то и зашел, увлекшись, на двор к Агигульфу-соседу.
И тут
По селу эта весть быстро разошлась. Гомон пошел: Гупта, мол, явился! Все к Агигульфу-соседу побежали — на блаженного поглядеть.
Думали мы сперва, что Фрумо с Гуптой быстро между собою столкуются: оба блаженные, оба пророчествуют. Но не поняли они друг друга. Фрумо все про гостей лепетала, про угощение.
А Гупта блаженный о своем гудел: Бог Единый, мол, и листочки создал, Бог Единый и цветочки создал, и все-то он, умница такая, создал… И слезу от умиления пускал.
Фрумо сердилась, ногой топала: гости едут, гостей ждите, жбаны готовьте! А Гупта знай себе: и коровки-то Бога Единого славят му-му, и козочки-то Его славят ме-ме…
Был этот Гупта толстый, с большим животом. Так они с Фрумо друг на друга животами уставясь, разговаривали, друг друга не слыша и не понимая.
Агигульф-сосед поблизости топтался в растерянности великой. Ни по прежней, дедовской, вере, ни по новой блаженного гнать в три шеи нельзя было. Но и оставлять у себя дома боязно. А ну как родит дочка раньше времени от волнений таких?
Дивились мы, на Гупту глядя, ибо думали прежде, что гепиды его убили. Но, видать, и вправду хранят все боги блаженных, и Бог Единый их тоже жалует, раз счастливо избежал Гупта коварства гепидского.
Да и то сказать, такого, как Гупта, убить — это с кого хочешь семь потов сойдет, будь ты самый развеликий богатырь. Даже нашему дяде Агигульфу, великому воину, думалось мне, не под силу было бы Гупту этого жизни лишить. В таком богатом теле, почитай, и топор вязнет.
На двор к Агигульфу-соседу много народу набилось. Всем охота было и на Гупту поглазеть, и узнать, как Агигульф из такого положения выйдет, что делать станет.
Агигульф-сосед, подумав, хитроумный выход отыскал: свел Гупту наравне с коровой в хлев и там запер, жердиной заложив. Пусть со скотиной ночует, коли так люба она ему.
Порадовались мы на мудрость Агигульфа-соседа. Весь вечер из-за двери хлева агигульфова низкий бас гудел: Гупта с коровой о чем-то непрерывно толковал.
Агигульф-сосед нас с Гизульфом от хлева гнал, но кое-что мы все же разобрали из речей гуптиных. Гупта корове то втолковывал, что годья нам в храме всегда говорил. Только иначе как-то говорил, по-чудному. По-своему все выворачивал.
Под конец ушли мы с Гизульфом. Ночью плохо спали, все думали: когда Гупта чудеса начнет творить. Не пропустить бы. Под утро сморил нас сон.
И едва только заснули, как разбудили нас яростные вопли, от дома Агигульфа-соседа несшиеся. Мы так и подскочили. Началось! Видать,
Агигульфа-соседа мы в воротах нашего дома увидели. Стоял он в одной рубахе, с бородой всклокоченной, и рассказывал, крича и размахивая руками, матери нашей Гизеле, Арегунде-вандалке (она у нас заночевала) и Ильдихо сонной про беду, его постигшую. Так волновался Агигульф-сосед разве что в те дни, когда судился с нашим дядей Агигульфом из-за бесчестия своей полоумной дочери.
Мы с Гизульфом поближе подошли, чтобы послушать. А Агигульф-сосед все успокоиться не мог и снова рассказ свой повел, едва закончив, так что мы, можно сказать, с самого начала все услышали.
Пошел он, Агигульф-сосед, поутру корову доить — больше некому было. Да и дойки у этой коровы тугие, а Фрумо теперь слабенькая. Так он говорил, как бы извиняясь, что такую работу сам делал.
И что же он, Агигульф-сосед, в хлеву увидел? Под коровой, будто теленок под маткой, бугай этот здоровенный, Гупта-блаженный, пристроился. Стал на четвереньки, задницу отклячил, морду свою бесстыжую кверху задрал и сосет коровью сиську, а сам аж прихрюкивает. И молоко у него по рыжей бородище стекает. А коровенка стоит себе, пожевывает, глазами моргает. Не иначе, приворожил он ее.
Я, говорит, ему говорю, хоть ты святой и блаженный, а дело неблагое вовсе творишь, постыдное. Да когда это видано было, чтобы мужики, на которых и пахать-то не зазорно, коровью сиську сосали наподобие теленка!
Гупта же, Агигульфа-соседа увидев, возликовал: засмеялся радостно и, из-под коровы выпроставшись, к Агигульфу бросился, в объятья заключил, братом именуя, так что затрещали у соседа все кости и едва дух не испустил Агигульф. После, на себе поискался под лохмотьями и вошь сыскал богатырскую, под стать хозяину, кою, на ноготь положив соседу предъявил и сказал:
— То хворь твоя.
И с этими словами вошь казнил. После же, Агигульфа-соседа за плечи взяв, из хлева его вывел, приговаривая:
— Ступай, брат мой названный, ступай.
Так сказав, снова под корову полез.
В этом месте Арегунда-вандалка оборвала соседа:
— А что, была в тебе хворь?
Агигульф-сосед подтвердил хмуро: да, мол, была. Седмицу уж как зубами мучался.
Спросила тогда Арегунда: прошла, мол, хворь-то?
Еще более насупился Агигульф-сосед и вдруг изумился, рот раскрыл. И захохотал от радости неожиданной. А ведь и правда, прошла боль!
Арегунда сказала:
— У нас в селе тоже блаженный был, который исцелять мог, меньшой брат матери моей. — И вдруг, себя оборвав, помрачнела и прочь пошла.
Агигульф-сосед спросил нас:
— Что это с ней?
Мать моя Гизела и Ильдихо отмолчались, а я сказал:
— Видать, те чужаки убили дядьку-то Арегундиного, вот и грустно ей.
Так и пошла по нашему селу слава о Гупте, что хвори он целить может. И пошли на двор к Агигульфу-соседу за исцелением — кто с царапиной, кто с чирьем, кто с ломотой в костях.