Астроном
Шрифт:
– Издевается? Много чести! Мы для нее пыль, прах и пепел.
– То она есть, – бормотал Моти, – то ее нет. То подмигнет, то улыбнется. То щечку покажет, то брови выгнет. Просто наложница из султанского гарема.
Часовой на крыше долго гремел колючей проволокой, освобождая проход.
– Откуда вы взялись? Суббота только закончилась.
– Родина ждет подвигов, – ответил Моти, выходя на площадку пентхауза. – Вот командир роты и послал за нами батальонный ковер-самолет.
Грузный брус Усыпальницы по-прежнему сиял
Последняя неделя сборов прокатилась рессорной коляской по персидскому ковру. Даже ротный, пораженный нашим присутствием на посту в семь часов утра, оставил свои придирки и, проходя мимо, бросал необязательным тоном:
– Ну что, чеченцы, как служба?
– Хороша служба, – рявкали мы вдогонку.
В последний день Полина Абрамовна, вместе с уже ставшим традиционным пакетиком печенья, протянула мне толстый конверт.
– Тут письмо моего брата, – сказала он. – Я получила его несколько лет назад при довольно загадочных и трагических обстоятельствах. Мне кажется, оно может вам пригодится.
Я открыл конверт и заглянул. Внутри топорщилась плотная пачка мелко исписанных листков.
– Это идиш, – пояснила Полина Абрамовна. – Почерк довольно неразборчивый и на этом языке я умею только говорить, поэтому письмо все эти годы пролежало в столе. Лишь здесь, в Кирьят-Арба, я нашла того, кто смог его прочитать. Это очень, очень интересный документ.
– Спасибо.
Упрятав конверт и записав в сотовую память «Нокии» телефон Полины Абрамовны, я пообещал:
– У меня есть друзья, переводчики с идиш. Как только смогу, передам им ваше письмо.
– Когда прочтете, обязательно позвоните. Я бы хотела многое добавить к тому, что там написано. Сейчас рассказывать нет смысла, но после.… Ах, – она улыбнулась как-то смущенно, – мы всегда уверены, будто «после» обязательно наступит.
– Будем надеяться, что наступит, – сказал я.
– Будем надеяться.
Пожелав нам благополучно добраться до дома, Полина Абрамовна еще раз улыбнулась, и ушла.
Моше тоже пришел попрощаться. Его номер оказался в памяти «Нокии» рядом с телефоном Полины Абрамовны.
Первые две недели после сборов у меня не было времени даже подумать о пакете. Накопилась груда дел: главных, значительных и полуважных, каждое из которых требовало времени. Примерно через месяц я позвонил в Акко, своему приятелю, известному переводчику с идиш Леве Жмеринскому.
– Большое письмо? – подозрительно осведомился Лева.
– Да ты просто прочти, и расскажи, о чем речь. У пожилых людей иной фокус зрения; часто вещи малоинтересные представляются им первостепенными, а иногда – наоборот.
– Ладно, – проворчал Лева. – Но быстро не обещаю.
Я снял копию, вложил отксеренные листы в конверт, отправил письмо и забыл о нем. Свое слово Жмеринский сдержал, позвонив мне
– Слушай, – сказал Лева. – Если ты не возьмешься за этот материал, я сам им займусь.
– Какой материал? – не понял я.
– Письмо Мордехая, брата Полины. Ты просил перевести.
– Неужели так интересно? – не поверил я.
– Весьма и весьма. Я не удержался, записал подстрочник. Править не стал, если захочешь использовать – отредактируешь.
– Конечно. А когда пришлешь?
– Сегодня отправил. Где ты откопал этот документ?
– О, это длинная история.
Я принялся пересказывать Леве наше хевронское житье и, по мере рассказа, припомнил запахи, цвета и лица. Вытаскивая на следующий день письмо из почтового ящика, я был готов снова погрузиться на дно чашки, с оплывающей, точно кофейная жижа, касбой.
«Здравствуй, Полина!
Надеюсь, ты получила мои предыдущие послания. Говорят, будто надежда мать дураков, но без нее не прожить. Впрочем, скорее всего и эти письма пропали подобно отправленным обыкновенной почтой. Но другого выхода у меня нет. Я вынужден прибегнуть к несколько экстравагантному способу почтового сообщения лишь потому, что отчаялся отыскать связь с вами. Смутные, невразумительные сведения, узкой струйкой сочащиеся из-за кордона, говорят, будто отцовский сундук находится в Кургане. Поэтому я не пишу Ефиму, а обращаюсь прямо к тебе.
Ты спрашиваешь, вернее, могла бы спросить, какое из событий, потрясших мою жизнь, я считаю самым главным. Вопрос не из простых. Я успел повидать многие страны, разные государственные уклады, несколько войн. Первая мировая, затем учеба в Литве, бегство с ешивой „Мир“ в Шанхай, под самым носом у Гитлера, годы в Шанхае, потом Япония, а затем длинная-длинная жизнь в Святой Земле. И снова войны.
Иногда я с завистью думаю о русских крестьянах. Их век, иногда долгий, а иногда короткий и стремительный, от начала до конца проходил в родной деревеньке. Отшумев, насладившись и отстрадав, они упокаивались на погосте рядом дедами и прадедами, и тихонько дремали, ожидая, пока дети, внуки и правнуки лягут рядом.
Дом, в котором поколение за поколением живет одна семья, старинная, переходящая по наследству мебель, фотографии предков на стенах, плуг, за которым хаживали отец и дед – насколько это далеко от моей жизни! Словно перекати-поле, носил меня Всевышний по странам и континентам, пока не осадил в Хевроне.
Самым счастливым временем я могу назвать годы, проведенные в этом городе. Со всеми бедами и злосчастьями, которых тут было, пожалуй, больше чем радостных минут. Но только здесь я, наконец, почувствовал себя прикрепленным к основе, и остаток дней моих хотел бы оставаться рядом с Усыпальницей Патриархов, в окружении учеников. Дай то Б-г!