Астроном
Шрифт:
– Ладно, – сказал командир. – С завтрашнего дня будете дежурить в Пещере Праотцев. Может их святое воздействие окажет облагораживающее влияние на ваши беспутные русские души. Но сегодня, – он погрозил указательным пальцем, – если хоть одна живая душа проникнет через блокпост….
Не договорив, он с места, точно лев, запрыгнул в джип, отогнал его задним ходом до переулка, резко развернулся, немилосердно визжа покрышками, и укатил в сторону полицейского участка. Сквозь шлейф пыли виднелась подпрыгивающая на заднем сиденье фигурка мнимого слепого.
Моти ринулся в проход между мешками, словно Матросов на
– Ни одна сволочь, – пробормотал он, упираясь руками в мешки и перегораживая проход, – ни одна сволочь…..
Но сволочи больше и не пытались. Выражение наших физиономий говорило больше, чем предостерегающие оклики. Даже мальчишки пропали, рассеявшись среди рыночной толпы.
День тянулся медленно и мучительно. Хотелось пить, горячая вода из фляжки не утоляла жажды. Солнце пекло немилосердно. Рыжий базар действительно вонял козлом. Сидение на крыше теперь представлялось санаторным отдыхом, приятным и радостным времяпрепровождением.
Вечернее, сладостное обмирание после душа на прохладном ветерке, тоже оказалось испорченным. В эту ночь мне выпало дежурить с трех до четырех, а Моти с двух до трех. Времени покейфовать над чашечкой кофе не оставалось, смыв грязь и пот и наскоро поужинав, мы завалились спать.
Кто не заступал в караул в три часа утра, тот не знает, что такое воинская служба. Проснувшись от резкого толчка в плечо, я несколько мгновений не мог сообразить, где нахожусь. Моти наклонился над койкой и шептал, безжалостно сотрясая мою не выспавшуюся плоть:
– Вставай, ядрена копоть, вставай, сколько можно дрыхнуть!
Большая светящаяся стрелка часов накалывала цифру одиннадцать, маленькая любовно прижималась к тройке. Жить не хотелось, хотелось только спать. Но чувство воинского долга, в сочетании с безжалостной рукой напарника, спешащего сдать вахту и завалиться еще на пару часиков, сделали свое дело. Я оттолкнул Мотю и, стараясь не шуметь, потащился в туалет.
Здание Усыпальницы лучилось, точно подсвеченный изнутри янтарь. Среди кромешной тьмы, плотно окутавшей Хеврон, оно казалось чем-то ирреальным, будто корабль инопланетян, приземлившийся на вонючей помойке. Стояла глухая тишина, нарушаемая редким перебрехом собак. Окрепший ветер, вместо освежающего прикосновения, остро леденил. Ежась, я расхаживал взад и вперед по пятачку пентхауза, не в силах оторвать глаз от космического зрелища Пещеры Патриархов.
На следующее утро нас привезли ко входу в еврейскую часть Усыпальницы, и сдали под начало старшины, командующего караулом. То, что называется усыпальницей, представляет собой огромное сооружение, возведенное царем Иродом над пещерой, в которой, по преданию захоронены четыре супружеские пары. Чтобы попасть в здание нужно подняться по широкой лестнице, на высоту примерно пятнадцати метров. Пол здания, выложенный огромными плитами из блестящего от старости камня, является потолком первого этажа, закрытого для посещений. Вход в пещеру расположен именно там, где-то далеко внизу, но туда, судя по рассказам, после строителей Ирода уже никто не спускался.
Здание сложено из гигантских шершавых блоков, края которых оплыли от времени. Меня с Моти поставили на входе, проверять посетителей еврейской части. Задача, прямо скажем, далекая от боевой. Еврейские посетители – поселенцы из Кирьят-Арба или туристы, опасности не представляли,
– Послушай, брат, – сказал одному из них Моти, когда тот уж особенно презрительно скривился. – Я ведь только резервист. Тебя через пару месяцев тоже призовут, поставят где-нибудь и прикажут копаться в чужих сумках. Если ты хочешь протестовать, иди к моему начальству. Но со мной то зачем воевать?
Поселенец примирительно улыбнулся и протянул свой рюкзачок. Эту же тираду Моти произнес перед каждым из «недовольных». Не могу сказать, что проблемы на этом кончились, но нести службу нам стало куда спокойнее.
Поток посетителей бурно струился рано утром, перед началом молитвы, часам к десяти превращаясь в тоненький ручеек, узкую блестящую полоску, толщиной в карандаш. Днем приезжали туристы. Напуганные поездкой через арабские деревни в автобусе с бронированными стеклами, они вели себя тише самых тишайших овечек, взирая на армию с благоговением и благодарностью. Во второй половине дня, перед полуденной и вечерней молитвами, карандаш снова превращался в поток. Но, в общем, служба оказалась несложной, а прохлада, сохранявшаяся под массивными сводами усыпальницы даже в самую жестокую жару, делала ее почти приятной.
Маета проверок не располагала к ведению сердечных бесед, зато вокруг было на что посмотреть. От царя Ирода сохранились только стены, а от двухвекового присутствия крестоносцев не осталось даже следа. Внутренность громадного здания была переделана в соответствии с арабскими представлениями о красоте. Стены были выкрашены салатового цвета краской, двери и решетки – ярко-зеленой. Разного рода архитектурные излишества, вроде кокетливых черных куполов над какими-то крышками, опирались на арки из бежевого мрамора. Арки, в свою очередь, стояли на мраморных же бело-желтых колоннах, а колонны на розовых основаниях. Стены на высоту двух метров были покрыты чередующимися коричневыми и салатовыми полосами. Люстры представляли собой чрезвычайно затейливое нагромождение проволок, рожков, прутиков, и цепочек. Эти великолепные безобразия крепились длиннющими цепями прямо к потолку, высоченным сводам, выкрашенным в бледно-голубой цвет. Сходящиеся арки этих сводов были тщательно выделены коричневой краской, ей же было грубо изображено солнце в точке схождения арок. В общем, весь ансамбль напоминал работу деревенского художника примитивиста, которому по оплошности дали раскрасить Дворец Пионеров.
В большом зале, называемом залом Исаака и занимающем львиную долю здания, молились арабы. Евреев туда пускали только по большим праздникам. В зале возвышались четыре надгробия: каменные параллелепипеды, облицованные полосами из коричневого и бежевого мрамора, увенчанные высокими черными крышами, напоминающими треугольные крыши домов. Надгробия эти символизировали могилы патриархов. Никакого реального отношения к могилам они не имели, ведь пещера находилась внизу, на глубине пятнадцати или двадцати метров, и в каком месте располагались реальные захоронения никто не знал.