Ассистент

Скоробогатов Андрей Валерьевич

— Всё нормально, адекватно. Просто не ври ему! — успел порекомендовать я.

Наверное, я гораздо больше переживал тогда за результаты общения с япошками Самиры, чем во время своего допроса. Но не прошло и получаса, как я услышал лязг дверей в соседнем помещении. А вскоре мне настучали морзянкой:

— Я ок.

Делать было нечего — страшнее всего в данной ситуации информационный голод. Лёг на грязный матрас без белья, попытался уснуть. Точно не могу сказать, удалось мне уснуть, или нет — но судя по всему, всё же успели, потому что путь, если верить картам, составлял

несколько часов, а по ощущениям прошло всего ничего.

Куда именно мы плыли — тогда я не мог знать, и мог только рассуждать. Оранжевое море в центре Аустралии, если судить по карте, было чуть меньше Чёрного, и его берега, не считая пару заливов, можно было вписать в квадрат семьсот на семьсот километров. На южной стороне этого квадрата были более-менее обжитые земли Нового Израиля, на востоке — российские посёлки.

Колпаком невидимости, устроенным аборигенами, про который говорила Самира, были покрыты лишь северные и западные берега. На рыболовецком сейнере прошлой ночью мы пересекли море по-диагонали, поэтому сейчас двигаться могли или на северо-восток, или на юг, вдоль побережья той самой непризнанной и дикой республики Утопия.

Вскоре дизели замолчали. Ждать пришлось ещё минут десять, прежде чем вошли двое уже знакомых солдат, затянули туже цепь на руках, а на голову натянули мешок — правда, на этот раз уже без кляпа.

Сперва дали выпить из бутылки. Затем повели по трапу, по ступеням, предупреждая, когда начинается лесенка. Снаружи слышался шум техники, голоса — все на японском. Пару раз что-то бормотали по громкой связи. Позади я услышал голос Самиры — она что-то тихо спросила на японском, но ей не ответили.

А затем нас завели в лифт.

Признаться, я осознал это не сразу, когда лифт уже пришёл в движение. Двигались мы вниз, из чего я сделал вывод, что мы в бункере. Я не люблю лифты и многое отдал бы за то, чтобы не пользоваться ими в принципе. Но сейчас лифт был отличным шансом и козырем в рукаве.

План начал складываться уже тогда.

Самиры вместе со мной не было, и я уже немного расстроился, что нас поселят далеко друг от друга. Но дальше нас ждали сюрпризы — настолько приятные, насколько они могут быть в нашей ситуации.

Мешок у меня сняли в тесном бетонном помещении с душем. Грубость стен и освещение вызвали неприятные, но неизбежные ассоциации с моим, тем самым Бункером. Две крепкие тётки-азиатки в форме со здоровенными ножницами принялись кромсать мою одежду через натянутую через всё тело цепочку и вынимать по частям — это было очень обидно, потому что футболка успела стать любимой.

— Не проще ли освободить руки и снять? — спросил я, но, увы, перевесли было некому, да и вряд ли японцы согласились бы на подобные отступления от алгоритма — доверять мне они не собирались.

Как и я им. Но сейчас пришлось довериться. Вскоре я стоял голый на бетонном полу, и в тело ударили тёплые струи воды, а мускулистые женские руки принялись грубо и беззастенчиво намывать меня со всех сторон жёсткими щётками.

После всего перенесённого я воспринял это как прекрасный аттракцион. Вот уж поистине — счастье в малом.

После

меня вытерли и провели в таком же виде в соседнее помещение — достаточно большой зал без окон. Там был уже знакомый солдат-переводчик с русского, двое ассистентов в форме, напоминающей медицинскую, а также трое солдат с ружьями.

Он стояли напротив, а меня поставили к стенке. В ногу воткнулась игла, и слабость, вялость снова разлились по телу.

— Сука… — сказал я.

Спустя секунд пять, а может десять, а может пятнадцать, за которые я уже успел сначала представить встречу с Великим Секатором, а затем начать планировать удары с перекатами, мне начали читать инструкцию.

— Сейчас произойдёт пересборка защитных элементов. Вместо цепи будет установлен новый устройство слежения и контроля способностей. Если во время данного мероприятия будет произведена попытка побега или воздействия — будет произведен расстрел.

В глазах плыло и двоилось, но на ногах я держался. Меня схватили за конечности. Я очень не люблю, когда меня держат за руки и ноги. Хоть седативный препарат основательно испортил мою координацию движений и замедлил реакцию, соблазн нарушить, применить, попытаться — был очень велик. Но и разум, и интуиция говорили, что это будет форменным самоубийством.

На таком расстоянии всё решали секунды. На их стороне были и численный перевес, и моё слабое владение навыками, и скорость реакции. В конце концов, я просто уже давно хотел, чтобы с меня сняли цепь.

И её сняли. А буквально через пару секунд на шее у меня показался крепкий кожано-металлический ошейник с тремя внушительными коробками по бокам и внизу.

Ничего, подумалось мне. Неожиданно вспомнились какие-то совершенно-дурацкие картинки с волками и цитатами, которые кидала Алла. Вроде того, что «на волка можно надеть ошейник, но псом он не станет».

После меня повели всё в таком же виде по недлинному коридору с полдюжиной дверей к камере.

Открылась дверь в последний коридор, заканчивающийся тупиком. Десять бронированных дверей и десять также несомненно бронированных панорамных окон друг напротив друга. Свет горел всего в паре из них. Я заглянул и был приятно удивлён — камеры, за исключением всё тех же серых бетонных стен, были достаточно современными и даже удобными. Примерно по десять квадратных метров, с огороженным санузлом, нормальной односпальной кроватью, столиком, полочкой с книгами и даже чем-то вроде планшета на столах.

Наши собратья по несчастью находились в двух первых кабинках. Я успел увидеть голую женщину лет сорока, стройную, рассчёсывающую волосы прямо напротив окна. Её взгляд был слегка безумен. В другой камере лежал на кровати непонятного возраста джентльмен.

Меня впихнули в предпоследнюю камеру, где я тут же оделся в чистые, пахнущие хлоркой пижаму и брюки. Стёкла, как того и следовало ожидать, были со стороны камеры зеркальные, и коридора не было видно.

Я не успел толком разглядеть все вещи, как скоро меня ждала новая приятная новость. Справа послышался звук открывающейся двери, а затем из широкой щели в стене показался луч света.