Ассистент
Шрифт:
— И что это такое? Просто меня в неё как раз взяли.
— Оу… Ой… Эльдарчик… Да уж, повезло тебе.
Она наконец-то показалась в поле зрения — в свежей пижаме, с мокрыми волосами, вставшими жёсткой щёткой. Тело кое-где после душа осталось влажным, и пижама прижималась к телу.
— В общем… У японцев же низкий процент сечения. Ну то есть у них там всякие айны и окинавцы были, всё, что от них удалось собрать — это два, три процента у отдельных сёгунатов. Да и навыки все однотипные — хилерство, гипноз, иногда телекинез. И только когда они уже начали колонизировать всё
— Хм. Я, кажется, уже начинаю понимать. Евгеника?
— Похоже на то. Писали, что «Династия» — это эксперимент по получению максимально-высокого процента сечения и уникальных навыков путём смешения всевозможных рас. Что-то вроде австрийского «Уберменш», слышал?
— Слышал, — усмехнулся я. — Правда, скорее, немного в другом случае.
— Во-от. Японцы — жуткие расисты, и эта идея им пришла очень поздно. Все эти устои, комплекс превосходства, прочее… Только когда «Великая Полусфера» стала полу-независимой. Правда, я думала, что он завершился ещё лет двадцать назад. Видимо, мы попали под вторую волну.
— То есть они будут бесконечно собирать у меня… — я взглянул вниз, а Самира тут же просунула руку в щель и быстро провела у меня по штанам.
— Ой… Не знаю, что это я… Нет, Эльдарушка. Собирать тут бесполезно. Тут только по любви… По-настоящему. Природным образом.
— В смысле?
Я точно видел соответствующие рекламные объявления и помнил, что в этом мире уже давно изобрели технологию искусственного оплодотворения.
— Парадокс Браун. Первый сенситив, рождённая искусственным путём. Дочь пожилой пары из влиятельного рода, которая по всем расчётам должна была иметь не меньше восьми процентов сечения — как оказалось, имеет меньше одной десятой. Не помню точно… кажется, всего один сотый из пробирки набирал один процент. Только вот этой вот штукой…
Её рука снова пролезла в щель, уцепила меня за край пижамных брюк и потянула вниз за резинку.
— Значит, по любви?
— Ну, или из-за особых гормонов, которые выделяются при половом акте, я не знаю… Эти же исследования все засекречены. Хотя, говорят, что степень симпатии будущих родителей сильно повышает потенциальный процент у плода… Слушай, я тут поняла… Мне тоже не хватает тактильных ощущений от твоего тела.
Затем сделала то же самое и с трусами. Надо ли говорить, что завёлся я достаточно быстро.
— О, как интересно… — сказала она.
— Что тут интересного? Как будто раньше не видела?
— Ни разу при свете не видела… честно… Погоди, я тоже разденусь. Мне бы хотелось… чтобы ты с меня это снял…
Что было дальше? Признаться, за последующие дни мы испробовали все возможные изощрения, которые позволяла конфигурация стены, наши тела и мои морально-нравственные ограничения. Разумеется, всё это временами походило на взаимное издевательство, потому что полноценного акта мы совершить так и не могли, но иного варианта не было. В условиях, когда развлечений не так много, остаётся самое древнее и естественное
Однако этим моя сексуальная жизнь в этой лаборатории безумных извращенцев не ограничилась. Увы.
На утро меня привели к Каяно. Усатый офицер смотрел хмуро, с едва скрываемым презрением.
— Вы представляете, чем вам предстоит заниматься? — спросил он через переводчика.
— Ну, «Династия» подразумевает что-то связанное с продолжением рода. Раз вам понравились мои навыки и мои гены — видимо, придётся кого-то… Хм. Ну, трахать, что ли.
Каяно хмыкнул.
— Я посмотрел камеры. То, чем вы занимались с вашей соплеменницей — возмутительно! Этому нет никаких оправданий. Вы теряете генетический материал на какие-то… девиации.
— Значит, вам нравится подглядывать, господин Каяно? — усмехнулся я.
Хотел добавить что-нибудь ещё более едкое, с упоминанием его физической формы и либидо — но не стал. Во-первых, я не любитель распускать язык на тему возраста, а во-вторых — мне и без этого подошли и влепили пощёчину.
— Мы будем вынуждены разлучить вас, — продолжил Каяно.
— Мне казалось, что вы посадили нас рядом именно для этого.
— Увы, нет. Она представляет меньшую ценность для науки.
— Для науки… а сначала вы сказали, что мы потребуемся для обмена.
Каяно неохотно кивнул.
— Вы точно понадобитесь для обмена. Как и госпожа Елзидер. Это единственная причина оставлять её в живых.
— Не единственная, полковник. Вы не думали о том, что другие женщины не будут вызывать у меня желания? Что для акта соития необходимо чувство влюблённости, так?
— Вы получите нужные стимуляторы, — поджал губы Каяно.
— Я правильно понимаю, что стимуляторов может оказаться недостаточно? Что все ваши предыдущие эксперименты показывали недостаточные результаты. А вы не думали, что причина в том, что бесполезно изучать боязнь замкнутых пространств у лабораторной крысы в тесной клетке? Что вы забыли про один важный компонент — любовь.
Каяно дослушал часть фразы переводчика, затем захлопнул блокнот, в который строчил что-то, и прервал меня:
— Довольно. Вы сегодня же приступаете к первому пробному акту. Госпожа Елзидер останется рядом с вами, но только в случае, если её присутствие рядом не будет вредить качеству генетического материала.
Меня накормили плотным обедом. Дали подышать какой-то странной ингаляцией, затем та самая лаборантка, которая брала у меня пробы семени, отвела меня в душ и побрила меня в причинных местах.
А затем меня отвели по лестницам в новый блок, в котором я раньше не был. Впереди я увидел коридор с тюремными камерами — с такими же бронированными стёклами, но куда более тесные, с кучей лиц в окнах и грозными тётками-надзирателями, дежурившими с автоматами на входах и выходах.
Меня же не довели до камер и развернули в боковую комнату. Эта комната отличалась и от моей собственной комнаты, и от всего, что я видел до этого в бункере. Розовые обои. Японские гравюры с осьминогами и полуобнажёнными гейшами. Икебаны по бокам огромной, в половину комнаты кровати. Огромные, чистые перины.