Ассистент дамского угодника
Шрифт:
Он только и бросил Юрию, оценив цепким взглядом всю нашу компанию:
— Что ж, проходи. Не знаю уж, как ты с ними управишься с двумя, сынок? Ох, молодой ты еще.
Бородач сокрушенно покачал головой и опять скрылся в трюме.
— Дед мой, — пояснил Твердовский. — Моряк в отставке. Сейчас рыбачит. На то и кормится.
Мы дружно спустились в трюм. Трап вел вниз и выводил в тамбур, разделявший два больших помещения. В одном обитал старик. Он сидел в полной тишине. Здесь не было ни радио,
Во втором помещении было абсолютно пусто. Интерьер оживляли только большой деревянный настил и сапоги-бродни.
— У тебя еда есть? — громко спросил деда Твердовский, когда мы столпились у двери. Юрий появился в проеме, потирая озябшие ладони и вглядываясь в тускло освещенный кубрик, источающий запах ржавеющего железа и солярки. Причем какой-то жженой, словно старик на ней жарил картофель.
Дед сидел в старом кожаном кресле.
— Чего ты хочешь? — Он был невелик ростом и страшно заросший.
— Еды надо. Барышни есть хотят.
Твердовский обернулся на нас, решая, как бы покрасивее за нас попросить, но не нашелся и добавил:
— Христа ради и… И, если можно, выпить, дед. Замерзли очень.
Но это он сказал зря. Старик сразу ощетинился.
— Нету у меня ничего. Иди отсюда и дверь закрой. Вон у тебя есть свой кубрик, туда и иди. И потише там. Знаю я их… С виду барышни, а разорутся потом, как проститутки. Не успокоишь. Да заплатить не забудь. У нас нынче дерьмократия.
Твердовский не стал с ним спорить. Посчитала излишним вмешиваться и я. Нам требовался ночлег и укромное место. Опасаясь, как бы старик не передумал и на этот счет, мы молча, без нареканий в его адрес, перебрались, так сказать, в противоположную часть корабля, где было не очень светло, очень пыльно, но тепло.
— Побудем здесь до утра, — сказал Юрий, присаживаясь прямо на пол. — А потом… Кто поездом, кто самолетом, но по домам. У кого как со средствами?
Мне его предложение совсем не понравилось.
— Я думаю, выбираться нужно вместе. — Я достала сигареты из сумочки. — Неизвестно, что может в дороге случиться с Викторией, а моя главная задача сейчас привезти ее в Москву живой и здоровой.
Вика села на одну из кушеток. Она совсем не реагировала на наши слова и была одинока, словно обиженный ребенок. Я все еще стояла у двери, не зная, куда мне присесть, да и вообще не решалась углубляться в это помещение. Я закурила и, не закрывая двери, встала у выхода в коридор. Как мне, так и Твердовскому нечего было сказать.
— Какая же ты сволочуга, Твердовский, — неожиданно раздался голос Виктории. — Сволочь и гадина…
Сказав это, она закрыла лицо руками и заплакала. Юрий уже было задремал, но тут
— А?
— Сука ты, говорю. Кобель недорезанный, — заявила девушка, шмыгая носом.
— Ругается, — пояснил сам себе Твердовский и снова смежил веки.
Но не уснул. Подождав, когда Вика немного остынет, он тоже разродился не менее гневной нравоучительной тирадой:
— Не надо выдумывать себе людей, дорогая Виктория! Вы захотели увидеть во мне кинорежиссера — вы его увидели!..
— Ты обещал снять меня в кино! Ты убил надежду. Как и отец! Да, я обманулась, но ты наврал мне. Низко, жестоко наврал.
Я курила, разгоняя дым, и слушала этот детский чудной бред.
Мне надоели их выяснения отношений. Я докурила сигарету, прошла ко второй кушетке, легла и тут же уснула. События сегодняшнего дня вымотали меня до предела.
Когда я проснулась, мои спутники уже были на ногах. Юрий первым вышел из каюты, поднялся по узкому трапу к входному люку и попытался открыть его. Но сколько он ни бился, тугие флотские замки, очевидно, намертво примерзли к палубе. Мы с Викторией покорно ожидали, когда Твердовский выпустит нас наружу.
— Дед, блин, — скрипнул зубами Юрий. — Мать твою, люк примерз! Как выбираться-то будем?
— А вы на него кипяточком плесните! — хихикая, откликнулся старик. — Или открывайте как хотите.
— Чертова посудина, чтоб ты утонула, — играя желваками, грозно крикнул Твердовский, обернувшись в сторону деда.
Он спустился вниз и беспомощно сел на ступеньку, сплетя крабом пальцы.
— Ну, скоро?.. — нетерпеливо спросила Виктория.
Юрий не без раздражения бросил на нее косой взгляд.
— Секунду, барышни, — важно и даже где-то грозно ответил наш не совладавший с преградой боевой товарищ. — Дышите носом.
Переведя дух, он снова поднялся к выходу. Перекосившись от напряжения, Юрий начал бить что было силы в крышку люка.
— Дедушка, — позвала я тем временем старика. — Может, мы вообще не в тот люк ломимся? — И не дождавшись ответа, оглянулась на мрачного Твердовского. — Ты лучше вспомни, мы тут проходили или нет?
Наконец появился дед. В одной руке он держал ведро, в другой — топор.
— Кыш, щенок! — поставив на пол ведро, источающее дикое зловоние, приказал старик. — Право руля!
Мы с Викторией посторонились, а затем и вовсе освободили тамбур. Пропустил деда и Юрий.
— Ты не очень-то ругайся, — только и сказал он. — Тут все-таки представительницы прекрасного пола.
— Какой пол? — с издевкой бросил его глухой дед. — Палуба это! Тьма египетская! Понял? «Пол»! Взгреть бы тебя этим секачом промеж рог, да ведь в милицию побежишь жаловаться. Уйди, окаянный. Не доводи до греха.