Ассасины
Шрифт:
— Что, болит? — Лицо Д'Амбрицци было скрыто в тени, что придавало ему таинственность.
— Да нет, не слишком. Я помолился перед сном. А потом проснулся, через час или два, и стал думать о смерти Пия.
Д'Амбрицци улыбнулся.
— Да, черный юмор. Какой-нибудь одаренный молодой богохульник мог написать очень смешную комедию.
Каллистий усмехнулся.
— А ты что думаешь о молитве? — С этими словами он осторожно опустился в мягкое кресло.
— Как говорит наш добрый старый друг Инделикато, вреда в любом случае не будет. Но вы наверняка смотрите на это по-другому. Что заставило вас молиться, Сальваторе?
Услышав
— То же, что при любой другой молитве. Страх. Эти убийства... — Он беспомощно пожал плечами. — Откуда начать? Как их остановить? Почему эти люди умирают? Зачем? Вот что важно. — Он поерзал в кресле, устроился поудобнее. Обезболивающая таблетка начала действовать. Д'Амбрицци молчал. — Когда мы познакомились в Париже во время войны, ты был само непокорство. Нет, пожалуйста, выслушай меня, не перебивай. Наверное, именно этим и произвел на меня впечатление, потому как я понимал: непокорство — это не для меня. Я слышал, что говорили люди, знал все, что они о тебе рассказывали. У тебя были связи в движении Сопротивления, ты помогал евреям выбраться из Германии, ты прятал их от фашистов...
— Исключительно с помощью рейхсмаршала Геринга, — вставил Д'Амбрицци. — Его жена, актриса, была наполовину еврейкой...
— Ведь это ты придумал прятать евреев в ящиках с углем в церквях?
— Ну, не так уж часто я это делал, Сальваторе.
— Вот что я хочу спросить тебя, Джакомо. Ты когда-нибудь испытывал страх? Боялся так, что хуже просто не бывает? Продолжал ли верить во время приступов страха?
— Во-первых, всегда есть что-то хуже. Всегда. И когда случались приступы страха, о вере я почему-то не думал. Просто всегда был слишком занят, придумывал выход. Страх... С возрастом, конечно, память начинает подводить. Да и испытывал ли я когда-либо страх? Не знаю, не помню. Возможно, был просто слишком молод и силен, верил, что непобедим и бессмертен.
— А вот это уже кощунство, кардинал.
— Воистину так! Но это наименьший из моих грехов. Вспомните старого Пия и все эти инъекции, вспомните, как он пытался обмануть смерть... Нет, конечно, я боялся. Был там один немецкий офицер, знакомый Пия еще с довоенных времен. Совсем молодой человек, без особой власти и влияния, но мне приходилось заходить к нему время от времени в управление. По долгу службы. Он знал Пия, они познакомились в Берлине еще до войны, и часто рассказывал, что лично представил кардинала Пачелли герру Гитлеру. Послушай, Д'Амбрицци, говорил он мне, теперь Пачелли стал Папой, а фюрер помнит, кто их познакомил. Он почему-то страшно гордился этим. Всякий раз, когда он вызывал меня к себе в кабинет, кстати, из окна его была видна Триумфальная арка, меня охватывал ни с чем не сравнимый ужас, прямо тошнило от страха. Тошнило до и после нашей встречи. Я очень боялся этого человека.
— Ты боялся того, что он может сделать с тобой, Джакомо?
— У меня почему-то засело в голове, что этот герр Рихтер может в любой момент выхватить свой «люгер» из кобуры и пристрелить меня. Или наставить на меня ствол и заявить, что я пытался покуситься на его жизнь. Да, я боялся, что Клаус Рихтер может меня убить. — Кардинал вздохнул, потом откашлялся. — Просто ради спортивного интереса. Они подозревали меня в помощи подпольщикам, но казнить священника — это вам не шутки!... Вещь весьма непопулярная, тем более в такое время, когда священники представляли лояльное население в оккупированной стране... Позже я начал
— Тогда ты поймешь, что я чувствую. Ощущение такое, точно все мы оказались в списке подозреваемых в некой противоправной деятельности. Я в растерянности, Джакомо. Я не знаю, откуда начать, как найти выход... восемь убийств, ты только вдумайся!
Д'Амбрицци кивнул. Каллистий казался таким маленьким в этом длинном халате, таким больным и уязвимым. Таял просто с каждым днем.
— Вы не можете не бояться. Ведь это свойственно любому человеку.
— Я боюсь того, что происходит с Церковью. И за себя тоже боюсь... Боюсь умирать. Не все время, но иногда вдруг находит. Скажи, Джакомо, это постыдно, да? — Он на секунду умолк. — Только подумай, было время, когда ты хотел занять мое место.
— Это не совсем так, — ответил Д'Амбрицци. — Моя поддержка, должен признать, была чисто устной. А набрал я одиннадцать голосов. Это был мой потолок. Ну а когда начались разговоры о моей «незаменимости», поддержка резко упала. И я ничуть не жалею, честно. Я прожил хорошую жизнь, ваше святейшество.
— А как ты тогда голосовал, а, Джакомо?
— За вас, ваше святейшество.
— Почему?
— Считал, что вы этого заслуживаете.
Папа громко расхохотался.
— Ну, знаешь, эту фразу можно толковать двояко.
— Я в самом лучшем смысле, — улыбнулся Д'Амбрицци.
— Скажи-ка мне лучше вот что, только честно, — произнес после паузы Каллистий. — Что там затеял этот Дрискил? Что вообще он может? Знает ли об остальных жертвах?
— Нет. И вообще, чем меньше будет знать, тем больше у него шансов остаться в живых, верно?
— Разумеется. И потом, нельзя допустить, чтобы аутсайдеры влезали в дела Церкви. Если будет упорствовать, надо его остановить...
— Именно.
— Возможно, он устанет и сам оставит все это.
— Я тоже надеюсь. Но мне поначалу казалось, что это покушение убавит у него энтузиазма. Как выяснилось, я ошибался.
— Где он сейчас?
— В Египте, насколько мне известно.
— Мы ведь не знаем, когда они нанесут следующий удар, так?
— Нет, не знаем.
— Такое впечатление, словно ход времени остановился. Мы во взвешенном состоянии, едва сохраняем равновесие. Каков их замысел, Джакомо? Почему именно эти восемь человек?
Кардинал Д'Амбрицци задумчиво покачал головой. Каллистий отвернулся, взглянул в окно на сады Ватикана, залитые лунным светом.
— Скажи, ты боишься смерти?
— Я некогда знал одну женщину, она умерла совсем молодой. Незадолго до смерти мы говорили о том, что ее ждет. И это она утешала меня, ваше святейшество. Взяла за руку и сказала примерно так. Когда придет время, ты должен узнать в смерти своего лучшего и последнего друга. Никогда не забуду этих слов.
— Эта женщина была святой! Была наделена мудростью... а мне ее не хватает.
Папа медленно поднялся, по всему было видно, что мысли его блуждают где-то далеко. Кардинал бережно обнял его за плечи, подвел к окну, и они долго стояли, глядя в ночь. Слова им были не нужны. Внизу, среди деревьев, брел по тропинке одинокий священник, то выскальзывал из тени, то снова погружался в нее, двигался неслышно, то пропадая, то появляясь, как фантом, как убийца...