Аспекты практики

Трунгпа Чогъям Ринпоче

Ринпоче: Когда происходит эта вспышка, вам не надо выяснять, откуда вы пришли, не надо оценивать происшедшее. Именно это я имею в виду, говоря о том, чтобы не отвлекать посланца. Вы также не нуждаетесь в идее о том, куда вы идете. После вспышки ваше осознание подобно снежинке, выпавшей из облака. Она как-нибудь усядется на поверхность почвы. У вас нет выбора.

Вопрос:

Иногда внимательность к выдоху становится как будто чересчур преднамеренной. Это гораздо более похоже на то, что наблюдатель производит ее по указанию сверху, а не на то, что дыхание и внимательность совершаются одновременно.

Ринпоче: Здесь применим подход по принципу «прикоснись и иди». Вы касаетесь выдоха, а затем отказываетесь от обладания осознанием даже этого действия. Если вы попытаетесь постоянно обладать голым вниманием, тогда у вас возникнет проблема: вы станете очень ригидны, вы будете тянуться вперед. Поэтому вы прикасаетесь к дыханию и уходите вместе с ним. Таким образом существует ощущение свежести, смены воздуха. Оно подобно пульсированию или слушанью музыки: когда вы пытаетесь придерживаться одного такта, вы пропускаете другой. А при подобном образе действий вы начинаете слышать ритм; затем вы слышите также и музыку в ее целостности. То же самое и с любым переживанием. Другой пример — еда. Когда мы едим какую-то пищу, мы не чувствуем постоянно ее вкуса; он ощущается лишь периодически. Мы как бы парим над своим интересом; мы всегда только касаемся наивысшего пункта своего интереса. Так что стиль практики внимательности, выраженный в принципе «прикоснись и иди», заимствован из глубинного стиля ума. Если вы идете по этому пути, тогда не возникает никакой проблемы.

Вопрос: Я немного понимаю, каким образом внимательность к уму оказывается движением одиночного выстрела. Но в дальнейшем, если в дело вступает усилие, она более не кажется одновременной или спонтанной.

Ринпоче: Усилие проявляется только время от времени — в начале действия, в его середине и в конце. Например, вы держите этот микрофон, потому что вас интересует возможность задать вопрос. Сейчас,

когда вы слушаете ответ, вы забыли о том, что держите микрофон; но то первоначальное усилие все еще нависает над ситуацией; вы продолжаете держать микрофон и не отбрасываете его. Таким образом в нашем усилии наличествует много колебаний вперед и назад; оно не поддерживается на постоянном уровне. Поэтому вам не требуется непрерывное напряжение, постоянное подталкивание. Если вы поступаете подобным образом, тогда нет практики, нет медитации; все дело превращается в одно большое усилие, тогда как при существовании неизменного чередования переноса усилия создано пространство для медитации. Если вы находитесь в состоянии усилия на все сто процентов, вы портите все дело, вы заглушаете его. Не осталось ничего, кроме груды напряженных мускулов, которая сидит в середине поля действия. То же неизменно происходит и в жизненных ситуациях. Это так похоже на попытку замесить тесто: если вы замесите его слишком круто, на руках у вас совсем не будет оставаться его следов, и вам придется только толкаться руками в доску стола. Вы можете замесить тесто круто, если у вас есть чувство, что цель густого замеса состоит в том, чтобы работать с тестом. Тогда у вас произойдет некоторый компромисс, в дело вступит известная разумность. А без нее одно лишь усилие просто убивает практику.

Вопрос: Без применения своеобразной необычайной преднамеренности вся практика медитации кажется сплошной фантазией. У меня как будто почти не остается времени на взаимоотношения с дыханием. В основном эта практика оказывается просто сиденьем в состоянии сна наяву — или же весьма преднамеренными, неуклюжими стараниями как-то вступить во взаимоотношения с дыханием.

Ринпоче: Что же, идите и садитесь.

Вопрос: А что мне делать? Что делать, когда я сижу?

Ринпоче: Сидеть.

Вопрос: И это все? А как насчет работы с дыханием?

Ринпоче: Сидите. Продолжайте сидеть. Просто продолжайте практику. Сидите.