Аромат судьбы
Шрифт:
Здесь все было плохо: даже торговля шла вяло, и людей на улицах было меньше…
И путники с облегчением вздохнули, когда Ереван остался позади.
— Отец! — сумасшедшим голосом закричал Гордей. — Отец! Это Пушкин! Вон он, спешился и присел на валун! — указывал куда–то влево от дороги Гордей, которого сразу же начала бить нервная дрожь.
Просто счастье, что отец Гордея был именно лекарем. Поэтому он не поддался на провокацию, не оглянулся в сторону, куда указывал сын, и не поднял крик следом, а внимательнее присмотрелся к нему. Спокойным жестом взял за руку, нащупал пульс… Потом
— Дайте лошадь! Отец, прочь с телеги! Помчали к нему!
Не ожидая дополнительных распоряжений, перепуганный и ничего не понимающий Василий Григорьевич, взявший на себя иные дорожные обязанности, подвел к ним лошадей, которые сейчас шли свободными, отдыхая от седоков. Но делать им было нечего, пришлось опять подставлять спины под них.
Уже вскакивая на коня, Дарий Глебович глянул налево и заметил сидящего на валуне человека, характерная посадка головы которого, разворот плеч, застывшая линия рук и профиль указывали: да, это был Пушкин Александр Сергеевич, собственной персоной и в полной яви. Он был в накидке, предохраняющей от переменчивой горной погоды, и в кепке с козырьком, тень от которого надежно закрывала глаза от солнечного блеска. Расстояния между ними было с треть версты, но ошибка исключалась. Конь его, зашедший за валун и щиплющий траву чуть пониже по склону, был скрыт от глаз, если смотреть со стороны дороги. Дарий Глебович крикнул Зуеву остановить обоз и вслед за сыном помчался вперед. Дорога шла под легкий уклон, лошади бежали споро.
Подскочив ближе, Гордей буквально скатился на землю, но тут же и остановился, не решаясь приблизиться к своему божеству, не зная, какие слова для этого избрать.
— Вы? — узнав его, Александр Сергеевич поднялся с камня. — И вы, конечно! — поднял он взгляд на подскочившего следом Дария Глебовича.
Дарий Глебович был более решительным. Не замедляя шаг, он приблизился к Пушкину и как ребенка обнял за плечи:
— Почему вы здесь? С кем вы, дорогой Александр Сергеевич? — и тут отец и сын заметили, что поэт плачет, указывая рукой куда–то за их спины.
— Человек мой со вьючными лошадьми от меня отстал.
Но отставший слуга, везущий поклажу Пушкина, скоро появился и господа Диляковы немного успокоились. Растроганный Дарий Глебович прижал поэта к груди успокаивающим жестом.
— Ну–ну, друг мой, вы же величайший поэт… Что это, право?
— Грибоедов… — произнес Пушкин и снова навзрыд заплакал.
Он вынул откуда–то платок и начал вытирать им глаза, вовсе не пытаясь остановить слезы. «Так надо, — думал при этом Гордей. — Пусть поплачет».
Сбивчиво, с паузами и всхлипами рассказал Пушкин о только что встреченной арбе, везущей на родину тело Грибоедова.
— Обыкновенная арба, устеленная белой тканью, а на ней обитый черным плисом гроб погибшего, — рассказывал он. — Волы шагали тяжело, с усталостью. Впереди их вел в поводу один грузин, а за телегой шли еще двое. И все.
— Позвольте узнать, где они шли? Откуда? — спросил Диляков, хорошо знающий, что только расспросами можно было остановить крайнюю растроганность Пушкина, отвлечь его от слез и переживаний.
— Оттуда, —
В любом случае, если бы такая арба появилась в поле их зрения, то они бы ее заметили. Пусть бы не придали значения, не заинтересовались, но запомнили бы. Но ничего такого не имело места. Это вызывало недоумение. Пришлось Гордею влезть на коня, встать на его спину и осмотреть окрестности, ища хотя бы след еще одной дороги или тропы. Но ничего подобного не находил, о чем и сказал.
— Возможно, арба ехала по вашей дороге… Не знаю, — Александр Сергеевич уже овладел собой, глаза его высохли и он даже начал улыбаться. — Как чудно, что я вас встретил в таком месте! Зачем вы здесь? Каким ветром?
Дарий Глебович в двух словах рассказал о своей жизни последних лет, о своих делах, закончив тем, что сам только в Тифлисе узнал о трагедии с Грибоедовым и до сих пор удрученность давит на его сердце весом всех Кавказских гор.
— Возможно, в это трудно поверить, но мы с Гордеем сразу подумали о вас, беспокоясь, чтобы это известие не надорвало ваши силы, дорогой Александр Сергеевич.
— Мы как будто чувствовали, что вы где–то близко, — позволил Гордей и себе сказать слово.
— Насчет арбы… я мог перепутать, потому что сразу же после встречи с нею, закружился юлой на месте, а потом поехал в сторону, словно от потрясения перестал понимать, где нахожусь, — выслушав их, сказал Александр Сергеевич, испытывая очевидную неловкость за свою неточность.
— А вы в какую сторону ехали?
— Им навстречу, — ответил поэт.
— То есть вы обогнали нас?
— Нет. Я только что пересек горную реку… Места эти мне известны, поэтому кое–где я еду напрямик.
— Реку… — задумчиво произнес Дарий Глебович, закусывая губу, как он обычно делал в особо затруднительных ситуациях, и оглядываясь. — Но вы не находите, что тут что–то не сходится? Ведь мы никакой арбы не встречали и реки, о которой вы говорите, тут нет…
Пушкин сдвинул плечом и позвал своего коня. Когда тот подбежал, молча начал ладить его для езды.
— Я выехал из Москвы первого мая, — сказал он. — Устал от гор. Пора мне домой, брат…
Было в этих словах и какое–то признание, и укор этому дотошному лекарю за его дотошность, и усталость от одиночества. Уж ее–то, эту душевную муку, Дарий Глебович умел распознавать.
— Простите, если я чего–то не понял, — сказал он. — И желаю вам… счастья. Вот и Гордей тоже, — он взял сына за плечи и пододвинул к поэту.
— Экий вы, право, Дарий Глебович, — наконец сказал Пушкин примиряюще. — Какой–то очень обыкновенный. Не верите мне… А ситуация ведь простая… Смерть Грибоедова была мгновенна и прекрасна. Да разве бы я плакал, кабы не встретил никого? Но время прощаться нам. Вас ждут, да и мне задерживаться не с руки.
С этим он прижал сердечно своих знакомых к груди, сначала старшего, потом младшего, пожелал им счастья. Вскочив на коня, умело послал его вперед и скоро растворился в жаркой дымке.