Армен
Шрифт:
— Но почему? — едва слышно спросил опешивший Армен.
— Не знаю… Затрудняюсь объяснить… Непреложным фактом является лишь то, что отец мальчика, всю свою жизнь бывший человеком неприметным и незначительным, вдруг приобрел известность: его знают, о нем говорят. Смерть мальчика потрясла всех и сделала его отца самой заметной фигурой…
Человек умолк. Армен был настолько поражен, что ему не хотелось верить в случившееся.
— А что если этот мальчик вовсе не был убит, а… как бы это сказать… Может быть, все это выдумано?..
— Что ж, я думал и об этом, но… — человек грустно улыбнулся. — Если даже так, все равно никакого значения это не имеет, поскольку все уверены, что ребенок мертв и что убил его чужеземец. В конечном счете, ведь и чужеземца никто не видел, верно?..
Снова наступило молчание.
Мрак, вместо того чтобы поредеть, еще больше сгустился. Это означало близость рассвета.
— Э-э… — махнул рукой маленький человек, — все на свете иллюзия и ложь, реально лишь страдание… — Кряхтя, он поднялся и отряхнул одежду.
Армен обнаружил, что в действительности человек еще меньше ростом, чем казалось на первый взгляд. Это, можно сказать, гном — с большой, почти квадратной головой. Что-то комичное было во всем его облике, особенно в заляпанной грязью белой одежде и в туфлях с острыми, загнутыми носами.
— Мы так заболтались, что забыли даже познакомиться как положено. — Человек выпрямился и с виноватой улыбкой протянул руку.
Армена удивила эта по-детски добрая улыбка.
— Армен, — улыбнулся он в ответ.
— Армянин! — обрадовался человек. — Значит, я был прав в своем предположении… А меня зовут Мираш, Мираш Еку: русский, немец, монгол, кореец или кто угодно, — с озорной торжественностью перечислил он и рассмеялся. — Честно говоря, я и сам не знаю, кто я. Наверное, во мне перемешалась вся кровь человечества, но мне больше нравится слово «кореец», потому что звучит оно более красиво и более таинственно. Такое мягкое начало, потом два протяжных «е» и отрывистое «ц». Кореец, — произнес он с тем же воодушевлением, с каким противостоял стражам закона. — Откуда мне знать, какими кровями наделили меня предки! Может быть, моя бабушка, которая, кстати, была довольно красива, однажды оказалась в объятиях чужого мужчины, потом вернулась в объятия моего деда, а впоследствии, через поколение, в результате редкостного стечения обстоятельств на свет появился я, — улыбнулся Мираш. — Может быть, я подобно тебе армянин, самый настоящий Армен, не знаю, не знаю… О себе могу сообщить лишь то, что однажды родился и однажды, несомненно, умру — в двух шагах от осуществления своих грез…
Армен рассмеялся, чувствуя, что неожиданная веселость Мираша заражает и его. Приятно было слышать эти беспечные разглагольствования, от которых таяли и исчезали гнетущие кошмары прошедшей ночи. Казалось, утренняя заря постепенно охватывает и его душу.
— В прошлом я был учителем истории, причем дети меня любили, — продолжал Мираш столь же оживленно. — Когда мне исполнилось сорок, мои ученики решили отметить это знаменательное событие и закатили роскошную пирушку. После того как все закончилось и гости разошлись, а я остался один за столом, полным объедков, меня вдруг придавила такая глубокая, такая странная печаль, что думалось: вот-вот задохнусь под ее страшной тяжестью. Никогда прежде не испытывал подобного чувства. Гомон, шутки, смех, пляски — все это удивительным образом выветрилось из памяти. Осталась лишь пустота, бескрайняя пустота, и мне стало жутко. Я посмотрел на ломящийся стол и внезапно понял: то, что мы называем историей, — это объедки, оставшиеся после пиршества, иллюзия, и я занимаюсь пустым делом. Казалось, минувшие события, лица, факты, даты издеваются надо мной, показывают мне язык. И я впервые воспринял себя независимо, отдельно от всего этого. Я ощутил себя вне истории, для которой, по сути, неважно: правдива она или сфальсифицирована — нет иного смысла и цели, кроме власти, и она подобно удушливому дыму от горящей соломы дурманит и оболванивает многие поколения. Я понял, что люди придумали историю, чтобы спастись от одиночества — наполнив властью ту устрашающую пустоту, которая прячется за каждым их жестом, каждой мыслью, каждым желанием. И я смеялся, вот так, сидя один за столом, взахлеб смеялся над историей и принял бесповоротное решение бросить учительство… И вот уже больше двадцати лет я скитаюсь — так же, как ты. Работаю ровно столько, чтобы не умереть с голоду, а все остальное время скитаюсь — с востока
Между тем в непроглядной черноте леса появились небольшие трещинки, и из сумрака поочередно выплывали смутные силуэты деревьев, с каждым мгновением наполнявшихся незримым и неощутимым дыханием.
— Никак не удается уснуть, — послышался озабоченный голос Мираша. Потом он осторожно спросил: — Армен, а ты-то чем занимаешься, если, конечно, позволительно поинтересоваться?
— У нас было сильное землетрясение, наш дом обрушился. Хочу заработать денег на восстановление, — медленно ответил Армен. — Родители ждут.
— Гм… — озадаченно пробормотал Мираш и, как показалось Армену, немного растерянный, умолк. Словно хотел сказать что-то важное, но передумал.
Армена охватила невыносимая тоска…
— Я всегда мечтал об Армении, — снова заговорил Мираш.
— Почему? — удивился Армен.
— Не знаю, может быть, потому, что в самом имени этой страны есть что-то благородное…
— А по-моему, имя как имя.
— Нет, — возразил Мираш, — мне всегда казалось, что эта страна — вне истории человечества. Наверное, оттого, что я из далекого далека питал к ней родственные чувства.
Армен промолчал.
— Ты не знаешь, Армен, — упершись подбородком в грудь и прикрыв веки, тихо и чуть грустно сказал Мираш, — что весь этот мир основан на лжи и фальши… ну, к примеру, как история того погибшего ребенка…
— Что же делать, таков наш мир, — невольно вздохнул Армен.
— Ты добьешься своей цели, Армен, — проворчал Мираш, — а я… я буду скитаться до конца своей жизни, пока однажды не решу умереть. Сяду под большое одинокое дерево и усну. А когда проснусь, увижу, что меня уже нет. Что я навеки замурован в стволе этого дерева…
Армен быстро взглянул на Мираша, но услышал лишь тихое равномерное похрапывание. Почувствовал, что и у него веки отяжелели. Дрожа, обхватил свои колени и опустил на них голову. Дремотная тишина сладко обволокла его, и он уснул — глубоким сном без сновидений…
4
На рассвете Армен проснулся так же незаметно, как и уснул. Удивился, увидев, что вокруг настолько светло, что можно без труда разглядеть что угодно. Казалось, все ночные тени — деревья, трава, птицы и насекомые — тайком надели свои тела, точно одежду, и теперь жеманничают, стараясь показать, что они всегда были живыми существами, способными двигаться, шевелиться, порхать и издавать звуки…
Армен улыбнулся, протер глаза и посмотрел в сторону Мираша, но того на месте не было: наверно, ненадолго отлучился. Армен сладко зевнул, еще раз бросил взгляд туда, где Мираш устроил свое ночное ложе, и только тут заметил под стеной квадратик бумаги, придавленный камешком, чтобы не унес ветер. Недоумевая, Армен взял бумагу в руки. Это было короткое письмо, написанное мелким, бисерным почерком. «Армен, я ухожу, чтобы отыскать старуху и выразить ей признательность за ее материнскую правдивость, спасшую меня от старых и новых людских законов. Забираю всю твою мелочь, потому что уже три дня ничего не ел. Боюсь потерять сознание и упасть на полпути. Не хотел тебя будить. Во сне твое лицо спокойно и красиво, таким я тебя и запомню. Когда-нибудь где-нибудь обязательно свидимся, и я верну свой долг. Может быть, это будет в Армении, в твоем отчем доме… Вспоминай меня добром… Твой Мираш».