Аркадиана

Покровская Ольга Владимировна

Молоденький официант порхает над нашим столиком, как бабочка, и моргает выпученными карими глазами испуганной лани. Знает уже, у кого принимает посуду. Вера на него не смотрит. Смотрю я. Он в таких же белых полупрозрачных брюках, какие были на встречающем в аэропорту. Униформа. Дешевая вискозная ткань. А может, так и задумано.

– - Лучше бы найти кого-нибудь не в отеле, - говорит Вера удрученно.
– Чтобы он не узнал... мало ли.

– - Господи, - говорю я лениво. Я, в отличие от нее, лишена столь высоких запросов.
– Да нет ничего проще. Пошли выберем, кто больше нравится, и все дела.

Искупавшись на скорую

руку (Вера извивается на топчане, как змея, и принимает такие позы, что окрестные загорающие бегают в воду охлаждаться) мы выходим из отеля с ответственной задачей - найти кого-нибудь по Вериному вкусу.

В лавках протирают глаза и не всегда готовы показать товар лицом. Их чересчур много, лавок. Если заглядывать в каждую и занудливо сравнивать всех работников прилавка, мы никогда не отдохнем.... Груды сувенирной мелочи, пышные махровые полотенца, якобы золото, куртки, пахнущие кожей... якобы серебро... припорошенный пудрой рахат-лукум... овощи в лотках... снова золото... снова связки курток, напоминающих вяленую рыбу... При каждом появлении потенциальных кандидатов, которые с утра зазывать ленятся, Вера возмущенно закатывает глаза. Что ее не устраивает?.. Я незаметно изучаю носатого парня, сидящего на ступенях с магнитофоном, прижатым к уху. С этим любителем славяно-патриотического творчества про батяню-комбата, похоже, и языкового барьера не будет... Вера презрительно передергивает плечами. Подушки с золотыми кисточками и плюшевые покрывала с верблюдами... ага. Я чуть не причмокиваю от радости попадания в десятку. На табуретке скучает молодой турок лет двадцати пяти, без майки и в тертых джинсах. Хорош, как картинка. Загорелый, мускулистый, узкобедрый, кожа гладкая...

– - Стоп!
– говорю я и дергаю ее за сарафанный пояс.
– Ну-ка погляди.

Мы смотрим на турка. Турок смотрит на нас. В полуулыбке поднимается уголок его губ, и глаза неприличнейше наливаются пониманием ситуации. Грациозно качнувшись на табуретке, он оборачивается и что-то кричит в сторону, потом пружинисто поднимается и подходит к нам.

– - Мадам, - говорит он тихонько, глядя то на меня, то на Веру. От одного такого взгляда можно получить удовлетворение, и больше ничего не надо. В прошлой жизни он был пирожным с кремом.
– Плиз... Давай-давай...
– и еще что-то по-своему.

– - Ты чего, - лепечет Вера возмущенно, вспыхивая, как революционный флаг. Я не предполагала, что она сохраняет способность краснеть.
– Я не могу так сразу.

– - Я не понимаю, - говорю я, пожимая плечами.
– Он тебе нравится или нет?

Турок тем временем старается легкими касаниями, как собака-пастух, оттереть нас от входа в глубину лавки. Выясняется, кому он кричал и зачем - является подмога. Прибегает еще турок - тоже молоденький, и тоже ничего. Быстро оценивает нас с головы до ног, распрямляет плечи и движется навстречу.

– - Ой, - говорит Вера испуганно.
– Пошли отсюда!

– - Ладно, - говорю я турку.
– Мы потом придем.

И вслед за Верой вылетаю на улицу. Верины щеки горят, как с мороза, она тяжело дышит и недовольно набрасывается на меня.

– - Ты что, - говорит она.
– Ну я же так не могу... Ну это же как...

Она бегом, шаркая босоножками, бежит по улице. Странная женщина. Старичок ей в кайф, а тут такие персики... На всякий случай стоит запомнить: это где подушки и плюшевые накидки...

– - А ты искала-то чего?
–

бормочу я удивленно.
– Сама же говорила: где бы взять... Зато эти ребята не пьют... и тебя не заставят. Не станут притворяться, чтобы под утро сказать: я тебя не знаю, пьян был, ничего не помню... Работают в здравом уме и твердой памяти... И вообще - какая тебе разница... едина вода, и едино естество есть... воон, воды кругом сколько...
– после бега по жаре я начинаю тоже задыхаться.
– Да не гони ты, никто тебя не насилует!

Вера останавливается.

– И хоть я и провела вчерашний вечер не в роскошном номере, а в пыльной подсобке, - добавляю я, глубоко вдыхая.
– Однако, на людей не бросаюсь.

Из лавочки, уставленной большими фотографиями голубых яхт, горных рек и известковых террас Памуккале какой-то мужик кричит:

– - Девчонки! Зайди, чайку попьем!

– - Да не поедем мы никуда, - вяло отвечаю я. Наше настроение переменилось. Мы придираемся.

Мужик обижается.

– - Я разве говорю едем? Чаю холодного, какого хотите. Фруктового, лимонного...

Мы поворачиваем и устало садимся за столик. Мужик приносит стеклянные чашечки с чаем. Чай пахнет водопроводом. Я отставляю подальше от греха... Слабо жужжит кондиционер и дует по щиколоткам.

– - Спешите куда?
– спрашивает турок.
– Наверное, только приехали? - а то не видно по бледной коже, майор Пронин нашелся.
– Дай, угадаю: Самара? Воронеж?

Настает Верин черед обижаться..

– - Какой Воронеж?
– говорит она.
– Столица. Москва.

– - Москвичей мы группу позавчера водили, - радуется турок неведомо чему.
– На яхте. Хотите, на яхте поедем? Или на рафтинг? Рыбу пожарим, песни у костра попоем. Как раньше. Мы тут даже немцев наши песни петь приучили...

Мы разваливаемся в креслах, листаем рекламные каталоги и, потрепавшись, уходим. Вера успокоилась, но все равно недовольна.

– - Слушай, - говорит она.
– Мне нужно мужу купить купальный халат. Я теперь я не знаю, как в лавочках показаться.

– - Да очень просто, - говорю я, пожимая плечами.
– Хочешь, после ужина пойдем. У них по вечерам столько народа, что не до нас...

Мы снова в отеле. Я хочу плавать. Если Вере не хватило мужчины, то мне не хватило воды, и во всем организме усталость. Мне жарко, потно, душно... Вера капризничает и не желает никуда идти. Ей надо обновить маникюр, постирать маечку, помыть голову, и она обгорела, и вообще... Я оставляю ее в номере и ухожу.

Возвращаюсь через два часа. Стучу в дверь. Никто не открывает. Стучу снова. Слышу Верин голос:

– - Нина, потом, чуть позже!

Здрасте вам. Начинается. Злая, обмахивая поручни мокрым полотенцем, спускаюсь вниз. Через полчаса обед... Иду на площадку, где турчанка в ситцевых шароварах с рязанской набойкой, сидя у стенки, печет блины. Съедаю турецкий блин со смесью творога и силоса. Запиваю пивом. Снова общаюсь с семейным немцем. Приятный мужик. Вообще, в вербальном непонимании есть своя прелесть... Потом он уходит играть в карты с другими немцами. Знакомлюсь с теткой, спрашивающей меня с любопытством: "Мы все гадаем, зачем вы носите этот бантик? Он имеет какой-то смысл?" Обалдеть. Я, оказывается, возбуждаю нездоровые домыслы. В рамках заботы о чужих нервах снимаю бантик. Все равно он пропитался солью... До обеда остается десять минут. Плюю на все и иду снова в номер.