Архив
Шрифт:
– Да, новолуние. Старому конец. А нам в начале славных дел не мешает выспаться.
Как там сказал Фридрих Ницше? Счастье мужчины зовется «Я хочу». Счастье женщины – «Он хочет».
Утром Георгий встал раньше всех и по своему обыкновению пошел со двора, куда глаза глядят. Ирина слышала, как он встал и ушел, хотела тоже встать и идти за ним следом, но передумала, благоразумно решив, что раз в такой замечательный вечер, как вчера, ничего не произошло, значит, еще рано. Подождем. Она уснула и проснулась от голосов стариков и дочери, споривших под окном.
– А я говорю, он еще спит! – шумела Надя.
– Не
– И не взял меня? Не верю! Не верю вам! Он спит!
Ирина Аркадьевна вышла из избы:
– Чего шумишь? Спать не даешь. Может, спят еще все.
– Вот уже все и проснулись, – сказала баба Феня.
XXVIII
В один из приездов в Перфиловку Суворов застал у стариков незнакомого мужчину лет тридцати, неприятных манер. Алексей Глотов (так представился он)появился на свет с единственным убеждением, что все на свете обязаны оказывать ему помощь. Есть такой разряд людей, которые, даже встретив эфиопа, сперва расспросят его о северном сиянии, а потом возьмут у него в долг трешку. Суворову Глотов сразу же заявил:
– Вы, Георгий Николаевич должны мне рассказать о Ленинских горах.
– С чего вы взяли, что я вам чего-то должен? – осадил его Георгий Николаевич, но Глотова это ничуть не смутило, и он продолжал ходить за ним по пятам.
– Ведь это они раньше назывались Воробьевы горы? – не унимался он.
– Сударь, что вам от меня надо?
– Нет, это я так, – был ответ. – Говорят, с них открывается вид на всю столицу?
– Любопытство не порок, но порядочное свинство, – пробормотал Суворов.
Он отвязался от Глотова, лишь когда предложил ему сходить за компанию и в уборную.
Вечером Георгий Николаевич спросил у бабы Фени, что за тип появился в их доме.
– Внучатый племянник дедова племянника, – сказала бабка и задумалась, что же она такое сказала. – Десятая вода на киселе. Неделю как объявился. Собирается в Москву съезжать.
– А до этого где жил?
– В Грузии где-то.
Суворов задумался. Не нравился ему ни сам Глотов, ни то, что он из Грузии, ни то, что он собирается в Москву. Он спросил деда, что за родственничка принес в их глухомань господь, и родственник ли он вообще. Оказалось, в самом деле дальний родственник.
– Приехал и живет, – пожал плечами Иван Петрович. – Я не гоню. Пусть живет. Вот только балаболит шибко много. У меня от него в голове словно мухи зеленые летают.
Нарисовался Глотов и ввиду близости вечера попросил у Ивана Петровича самогону.
– Я самогон не гоню, – отперся Иван Петрович. – Наливки и настойки делаю, бражку.
– Да ну, не может быть! – заявил Глотов. – Настойки-то не на скипидаре делаете?
– Вам же Иван Петрович, кажется, ясно сказал, что нет у него самогону. А для наливок и настоек, будет вам известно, водка идет, – не выдержал Суворов.
– Водка тоже сойдет. Еще даже лучше, – не унимался Глотов. – За встречу?
Иван Петрович, чувствуя себя крайне обязанным и конфузясь от этого, полез в шкаф за водкой, которую привозил ему Суворов исключительно для целительства.
– Иван Петрович, не надо, – остановил его Суворов. – Я привез. Достаньте закусочки. Отметим мою премию.
– На заводе дали? –
– Да, взял, пока дают, – сказал Суворов.
– Всем, что ль?
– Кто смел, тот и съел, – ответил Георгий Николаевич, разливая по стаканчикам водку.
Глотов заерзал на месте, как бы собравшись бежать туда, где дают. «Придуривается», – подумал Суворов, и от этого ему на душе стало нехорошо.
– Ну, – провозгласил Суворов, – смелость города берет. За смелость. Эх, Иван Петрович, до чего ж славные маслята! Как лягушата. В Париже лягушек вместо грибов едят.
– Фу, гадость какая! – перекрестилась баба Феня.
А Иван Петрович с гордостью за отчизну крякнул:
– Бивали мы их, в одна тысяча восемьсот двенадцатом!
– А премию за что дали? – спросил Глотов.
Суворов рассмеялся:
– Никак и вы собрались ее получить?
– А что?
– Ничего. До премии я за двенадцать лет диплом и две диссертации защитил…
– Две, а зачем две?
– Вы, Алексей, откуда к нам пожаловали?
– С Тбилиси, а что?
– Ах, «с Тбилиси». Ничего. Я думал откуда-то оттуда, – Суворов помахал рукой в сторону севера. – Интересно получается: вы спрашиваете «А что?», а я отвечаю: «Ничего».
– А что?
Рассмеялась даже баба Феня. Суворов, воспользовавшись паузой, перехватил инициативу:
– И как вам Тбилиси? Там есть какие-нибудь свои Воробьевы горы?
– Воробьевых гор нет, – ответил Глотов. – Зато есть Кура.
– А вы там где жили?
– На берегу Куры, – уклончиво ответил Алексей.
«Ага, – подумал Суворов, – нам есть что скрывать». И он еще раз наполнил стаканчики водкой. Подозрения Суворова усилились, когда на его очередные конкретные вопросы о топографии местности и обычаях жителей Тбилиси Глотов вдруг прикинулся захмелевшим и пошел спать. Ему баба Феня постелила в угловой комнатке с одним маленьким окошком в сторону леса.
Настала ночь, темная, глухая. Суворов слышал, как по комнате бродит Иван Петрович, о чем-то причитает баба Феня, как Глотов в дальней комнате вытаскивает из-под кровати чемодан и долго щелкает его замочками. Наконец все угомонились и уснули. Суворов лежал на спине, закинув руки под голову, и глядел в потолок, на котором едва-едва угадывался лаз на чердак. «Что же раньше я не замечал его? Столько сплю на этом месте… Ни разу не слазил на чердак…»
Вдруг послышался шорох, как будто просыпался песок. Вроде как по диагонали потолка прошли шаги. Это длилось краткие мгновения, и пока Суворов сообразил, что шум доносится с чердака, и прислушался, всё вновь стихло. Слышались звуки где-то вне дома, но они не обостряли чувства, как звуки над головой. Суворову стало казаться, что кто-то бродит вокруг дома. Вроде как синяя тень промелькнула мимо окна. «Как тогда в Тифлисе», – подумал он и вспомнил, как искал Софью и Лавра. Ему вдруг показалось, выйди он сейчас в дверь, и перед ним опять будет та самая дорога, залитая луной, будет река серебриться внизу, два силуэта, ушедшие от него навсегда, будут идти впереди него на расстоянии не более ста шагов, но этих ста шагов ему никогда не преодолеть… Суворов вытер слезы, словно кто-то мог увидеть их. Он всё отдал бы, чтобы их увидел Лавр, увидела Софья, он стал бы для них ребенком, но… что толку! Он ощутил руку матери на своей голове…