Арена мрака
Шрифт:
– Что-то на тебе лица нет, Уолтер. Продержись еще несколько минут, мы сделаем остановку, и тебе полегчает.
И тут они вышли на городскую улицу и очутились в сквере на пригорке. В дальнем конце сквера стояла церковка. Ее огромные деревянные двери были закрыты на железный засов. Вольф повел его к боковому входу. Они поднялись по узкой лесенке и, только ступив на верхнюю ступеньку, едва не уткнулись носом в дверь, которую, казалось, навесили прямо на стену. Вольф постучал, и, подавив новый приступ тошноты, Моска с недоумением понял, что перед ними появился Иерген, и подумал: «Ведь Вольф должен знать,
Но он был слишком слаб, чтобы беспокоиться об этом.
В комнате было душно, и он бессильно подпер стену, но Иерген уже давал ему какую-то зеленую таблеточку и горячий кофе, он даже вложил таблетку ему в рот и приставил обжигающую чашку к его губам.
Скоро и комната, и Иерген, и Вольф четко проявились у него в сознании. Тошнота прошла, и он почувствовал, как холодный пот струйкой сбегает по телу вниз, в пах. Вольф и Иерген смотрели на него, сочувствующе улыбаясь, а Иерген похлопал его по плечу и добродушно сказал:
– Ну, уже лучше?
Комната была просторная, квадратная, с низким потолком. Один угол был превращен в спаленку и отгорожен ширмой, раскрашенной розовыми разводами и обклеенной вырезками из книги сказок.
– Там спит моя дочка, – сказал Иерген, и в эту минуту послышалось хныканье девочки, которая проснулась и заплакала громче, точно ей показалось, что она одна, и ее собственный страх заставил ее испугаться еще больше. Иерген зашел за ширму и вышел, неся на руках девочку. Она была завернута в американское армейское одеяло и сквозь слезы важно смотрела на присутствующих.
У нее были черные, как вороново крыло, волосы и печальное, с недетским выражением личико.
Иерген опустился на диванчик у стены. Вольф сел рядом. Моска подвинул себе единственный стул.
– Ты можешь пойти с нами? – спросил Вольф. – Мы идем к Хонни. Я очень на него рассчитываю.
Иерген покачал головой:
– Сегодня не могу, – и потерся щекой о заплаканную щечку дочки. – Моя дочурка очень напугалась. Вечером кто-то подошел к двери и стал стучать, но она знала, что это не я, потому что у нас условный стук. Мне приходится часто оставлять ее одну дома, а няня уходит в семь. Когда я вернулся, она была так напугана и в таком шоке, что мне пришлось дать ей таблетку.
Вольф неодобрительно хмыкнул.
– Она же еще маленькая. Ей нельзя давать их очень часто. Но, надеюсь, ты не думаешь, что мы пришли за этим. Ты же знаешь, я с пониманием отношусь к твоим просьбам и прихожу только в назначенное время.
Йерген сильнее прижал к себе дочку.
– Знаю, Вольфганг, знаю, что на тебя можно положиться. И я знаю, что не должен давать ей наркотики. Но она была в таком ужасном состоянии, что я сам перепугался. – Моска с удивлением увидел, как на гордом лице Йергена появилось выражение любви, печали и отчаяния.
– Как думаешь, у Хонни есть какие-нибудь новости для меня? – спросил Вольф.
Йерген отрицательно помотал головой:
– Вряд ли. Извини, что я тебе это говорю.
Я ведь знаю, что вы с Хонни хорошие друзья. Но если у него и есть какие-то новости, то вряд ли он сразу же тебе о них скажет.
Вольф усмехнулся:
– Это я знаю. Вот я и веду к нему сегодня Моску – пусть познакомятся. Я хочу убедить его, что есть человек
Йерген посмотрел Моске в глаза, и тот в первый раз понял, что Йерген с ними заодно, что он их компаньон.
Йерген обратил на него взгляд, исполненный возбужденного ужаса, как будто он смотрел в глаза убийцы. И в первый раз он осознал роль, которую уготовили ему эти двое. Моска не сводил глаз с Йергена, пока тот не отвел своего взгляда.
Они вышли на улицу. Ночь стала бледнеть, словно луна размазалась по всему небу и рассеяла мрак и тени, истощив все свое сияние. Моска чувствовал себя посвежевшим, в голове у него прояснилось. Он быстро шагал, не отставая от Вольфа.
Он закурил и ощутил теплый, мягкий привкус табачного дыма на языке. Они шли молча. Только однажды Вольф нарушил молчание:
– Идти придется далеко, но это будет последняя встреча, и там нам окажут достойный прием.
Так что можно будет совместить бизнес и удовольствие.
Они срезали путь, проходя по развалинам на соседние улицы, и Моска уже совсем перестал ориентироваться, как внезапно они оказались в переулке, который словно был совершенно отрезанным от остального города, – это была маленькая деревенька, уцелевшая посреди пустыни руин.
Вольф остановился у последнего дома в конце переулка и постучал в дверь, изобразив замысловатую дробь.
Дверь открылась, и на пороге появился небольшого роста светловолосый мужчина с абсолютно лысым лбом – золотистые волосы покрывали лишь затылочную и теменную часть его головы. Он был одет весьма щеголевато.
Немец подхватил руку Вольфа и сказал:
– Вольфганг, ты как раз вовремя – к полуночной трапезе.
Он впустил их и закрыл дверь на засов, обхватил Вольфа за плечи и прижал к себе.
– Ах, чертовски рад тебя видеть! Проходите! – Они вошли в роскошно обставленную гостиную с большим сервантом, где громоздились хрусталь, фарфор и столовое серебро. Пол был застелен богатым темно-красным ковром. Одна стена была сплошным книжным стеллажом; с потолка и со стен свисали отбрасывающие желтоватый свет лампы, по углам стояли мягкие кресла, в одном из которых, положив ноги на пуфик, восседала пышнотелая, полногубая женщина с ярко-рыжими волосами. Она читала американский модный журнал. Светловолосый сказал:
– А вот и наш Вольфганг с другом, о котором он нам рассказывал.
В знак приветствия она помахала им обоим тонкой изящной рукой, уронив при этом журнал на пол.
Вольф выскользнул из пальто и поставил портфель рядом со своим стулом.
– Итак, – обратился он к светловолосому, – чем порадуешь, Хонни?
– Ах, – ответила женщина, – ты, наверное, смеешься над нами. Нам ничего не удалось выяснить, – говорила она это Вольфу, но смотрела на Моску. Ее голос был удивительно мелодичным, мурлыкающим и, казалось, подслащал все, что она произносила. Моска закурил, ощутив, как его лицо против воли напряглось от желания, возбужденного в нем взглядом этих предельно откровенных глаз и воспоминанием о руке, которая обожгла его кожу кратким прикосновением. И все же, присмотревшись к ней повнимательнее сквозь сигаретный дым, он отметил про себя, что она уродлива: невзирая на тщательный макияж, она не могла скрыть свой хищный рот и жестокий прищур голубых глаз.