Ардабиола
Шрифт:
— У нас никогда не было никакой крысы Аллы! Который раз говоришь мне о ней! Что ты придумываешь! Какая крыса! — задергался Ардабьев.
— Которая умерла, — испытующе взглянула на него жена.
— Крысы не умирают, а подыхают, — доставая ласты и маску со шкафа, сказал Ардабьев.
— Раньше ты говорил иначе, — сказала жена, продолжая поглаживать листья. — Меня раздражала эта крыса, этот куст, потому что ты возился с ними, не замечая меня. Но тебе они были для чего-то нужны. Для чего-то, о чем ты мне не говорил. Я тебя ревновала к этой крысе, к этому кусту. Но, вернувшись, ты даже не подошел к
— Я даже не знаю, как называется это растение… Ты, наверно, сама принесла его. У тебя что-то стряслось с памятью, — нахмурился Ардабьев, засовывая ласты и маску в чемодан.
— Нет, это с твоей памятью что-то стряслось… Я не приносила этого куста, Ардабьев. И ты его не приносил. Ты принес только деревянный ящик с землей. Куст сам взошел. Когда на нем появились первые листики, ты захлопал в ладоши, как мальчик… Почему? Вспомни. — Жена встала с дивана и положила ему руки на плечи, заглядывая в глаза.
— Ты устала, — поцеловал ее в щеку Ардабьев. — Мы приедем на юг, ляжем перед самым морем и целый день не будем ни о чем думать…
— Ты раньше не умел ни о чем не думать… Ты забыл свои мысли, прижалась к нему жена и тронула рукой короткий ежик волос, словно стараясь разбудить в Ардабьеве память. Желая причинить ему боль, чтобы заставить его вспомнить забытое, и мучаясь от собственной жестокости, она сказала: Под моей рукой твои шрамы… Тебя били кастетом и кирпичом по голове, чтобы снять с тебя джинсы. У тебя было двенадцать повреждений черепа. Ты очнулся в трусах на деревянном тротуаре и пополз к отцовскому дому. Ты дополз. Твой брат наложил тебе швы. Я прилетела к тебе в хайрюзовскую больницу. Сначала ты не узнавал никого. Потом узнал мать. Потом меня. Но когда я заплакала и попросила у тебя прощения за то, что я убила твоего ребенка, ты спросил: „Какого ребенка?“ Я была счастлива, что ты забыл это. Но ты забыл и многое другое. Ты забыл то, что было с тобой. Неужели эти подонки выбили из тебя память? Так было с Ландау после автомобильной катастрофы: он еще мыслил, но перестал быть гением. С ним произошла нелепая случайность. А у этих подонков была цель: джинсы. Как было бы страшно, если бы в пушкинские времена были джинсы и такие же подонки выбили из Пушкина память. За какие-то жалкие джинсы.
— Но я не Пушкин, — мрачно отшутился Ардабьев.
— Каждый — Пушкин, — не сдавалась она. — Но пушкинское из людей можно выбить. Не только кастетами, а воспитанием, лживыми словами, равнодушием. Уничтожить память о мыслях… Выбить из людей стихи, музыку, великие открытия. Но не все люди сдаются. Не сдавайся, Ардабьев! Вспомни…
— А что, помидоры в наушниках — разве не великое открытие? А баклажаны, созерцающие „Голубой огонек“? — невесело сказал Ардабьев и вдруг увидел перед собой длинные девичьи ресницы и пугающие мертвые глаза подростка, ткнувшего ему в живот револьвер-зажигалку. „Снимай джинса, животное!“
— Ардабьев, потрогай эти листья… Может быть, ты вспомнишь, что это такое… — умоляюще сказала жена, вцепившись в него и не пуская к чемоданам.
— Ну, трогаю… Пыль… — неохотно прикоснулся к растению Ардабьев и вдруг очутился в коровнике, увешанном фотографиями.
Деповская
„Еще поставят памятник русскому неизвестному фотографу!“ — закричал районный фотограф с коротким синеватым носиком.
— Неправда. Нет никакой пыли. Я протираю их каждое утро… Ардабьев, а разве ты не заметил, как вздрогнули листья, когда ты к ним подошел? напряженно глядя то на него, то на растение, спросила жена.
— Не заметил, — ответил Ардабьев, но он соврал.
Голос Ивана Веселых произнес:
Давно уж умер Ленин, и много окромя, Твое настало время, и ты ушел с имя.— Когда я однажды поставила пластинку Бриттена „Реквием“, я вдруг увидела, что этот куст зашевелился, — продолжала жена. — Куст слушал. Он думал. Он как будто хоронил себя под этот реквием.
— Мои работы о музыкальности овощей довели тебя до мистики, мрачновато сказал Ардабьев. — Надо идти… Мишечкины уже выехали…
Он подошел к чемоданам, но путь ему преградил мальчик Витя. Витя ел мыло. Вдруг мальчик Витя исчез.
В незакрытую дверь вошел человек в женских тапочках с помпонами. Человек с помпонами, косясь на жену Ардабьева, мялся.
— Ну, что это за послание от таинственной незнакомки в кепке? попытался улыбнуться Ардабьев, как бы давая этим понять человеку с помпонами, что у него, Ардабьева, нет секретов от жены.
Человек с помпонами протянул Ардабьеву сложенный блокнотный листочек и, почему-то пятясь, удалился.
Ардабьев развернул листочек и показал жене.
— Какая-то чушь… Кто-то меня разыгрывает…
На листочке крупным детским почерком было написано: „Как ваша ардабиола?“
„Не каждый день отец умирает…“ — сказал капитан с пушечками на петлицах.
Ардабьев смял листочек и бросил на пол.
— Наверно, кто-то из моих студентов подшутил. Мститель за несданный экзамен. Ничего, тетя Зося уберет… Кстати, где она? Надо оставить ей ключи…
— А я здеся… — сказала тетя Зося, вырастая, как из-под земли. Надолго уезжаете? — У нее были расторопные глаза старушки, собирающей на берегу канала пустые бутылки в дерюжный мешок.
— На три недели, — ответила жена Ардабьева. — Прежде всего выбросьте мусор, потом вымойте пол. Словом, наведите порядок.
— Это мы понимаем… — обиженно сказала тетя Зося.
— Вот корм для попугая. Клетку надо убирать раз в два дня, — продолжала жена Ардабьева.
— А куда самого-то попугая в это время девать? — настороженно спросила тетя Зося.
— Он у нас дисциплинированный. Полетает по комнате, потом сам в клетку сядет, — успокоила ее жена Ардабьева. — А куст поливайте каждое утро…
— А что это за куст? — полюбопытствовала тетя Зося. — Ишь ты! И ягодки на ем есть…
Ни жена Ардабьева, ни сам Ардабьев не ответили ей, и тетя Зося поняла, что это не ее ума дело.
Пока жена Ардабьева закрывала свой чемодан, Ардабьев, понизив голос, сказал тете Зосе:
— Этот куст не поливайте…
— Это как же? — оторопела тетя Зося. — Он же засохнет…