Арарат
Шрифт:
В таком духе продолжался разговор и в карете, и в ресторане, пока им не подали бифштексы. После этого итальянец согнулся над своей тарелкой с такой же жадностью, с какой он сгибался над тарелкой с рублями. Казалось, он не замечал ни цыганского оркестра, ни гибкой цыганки, танцевавшей рядом с их столом, задорно отвечая на искрящийся взгляд Чарского.
Когда итальянец с удовлетворенным вздохом откинулся наконец в своем кресле, он сказал:
– Простите меня, Signor… но я хотел бы просить вас еще об одном одолжении. Если бы вы только могли найти переводчика для какой-нибудь из моих скромных импровизаций, а затем опубликовать перевод в одном из ваших великолепных журналов, это сделало бы меня более известным, как вы
Чарский при таком предложении сразу же смягчился.
– Какую из импровизаций вы бы предложили? – осведомился он.
– А как вы думаете, Signor? «Cleopatra е i suoi amanti»? Полагаю, это у меня лучшая.
– Вероятно, вы правы. Любовь к власти, открывающая дорогу власти любви. Чудесно! Либо это, либо «Юпитер и Ганимед».
Итальянец нахмурился.
– Этой вещью я доволен меньше. Дело в том, что сам предмет мало меня вдохновляет.
– Очень хорошо. «Клеопатра» – поразительная импровизация. Я с радостью попробую перевести ее лично, с вашего позволения. Вполне уверен, что редактор «Современника» – он превосходнейший поэт и непременно пришел бы вас послушать, если бы не домашние склоки и злобные интриги двора, – примет ее в свой журнал.
Я имею в виду Пушкина. Естественно, мне придется кое-что сгладить, чтобы ублажить наших подозрительных цензоров.
– Eccellenza, вы оказываете мне огромную честь! – радостно воскликнул импровизатор. – Я запишу ее для вас сегодня же!
Чарский, предметом особой гордости которого была его великолепная память, сказал, что в этом нет необходимости.
– А сколько в этом журнале, о котором вы упомянули, платят за строчку? – нетерпеливо спросил импровизатор.
Заметив нотки раздражения в ответе Чарского, он поспешил объяснить, что ему необходимы все деньги, какие он только может заработать:
– Дела у меня обстоят крайне плохо, а мне надо содержать семью: mia moglie е i miei cique bambini [15] …
Когда он произносил эти слова, лицо его выражало нежность.
Он достал из внутреннего кармана крошечный альбом и протянул его Чарскому. Желтые страницы книжечки были заполнены тщательно выполненными рисунками, изображавшими женское лицо. Лицо это почему-то напомнило Чарскому пудинг, который они только что съели.
– Mia moglie [16] ,– трепетно воскликнул итальянец, и на глазах у него заблистали слезы.
15
Жену и пятерых детей (ит.).
16
Моя жена (ит.).
Кроме того, там изображались и дети – от младенческого возраста до семи или восьми лет.
– У вас очаровательная семья, – заметил Чарский, – и ваша забота о ней делает вам честь. Но нынче вечером мы в Петербурге, и мы собираемся отпраздновать ваш успех! Что вы скажете о том, чтобы сыграть в карты с несколькими моими друзьями, а потом закатиться в одно место, где девушки, заверяю вас, прекраснее даже ваших прославленных неаполитанских красавиц?
На лице итальянца проступил ужас, и он, заикаясь, стал извиняться:
– Eccellenza, non capisco… Sua Eccellenza mi perdonera, ma… [17] Вы забыли, я ведь женат… Вы видели мою жену, и уверяю вас, что в жизни она даже прелестнее, чем на моих скромных рисунках… Это невозможно, я не могу изменить такой женщине.
Глава VI
Продается девица шестнадцати лет, отменного поведения, и карета, в хорошем состоянии.
Объявление
Чарский приехал домой, когда занималась заря, а на
17
Ваше сиятельство, не понимаю… Ваше сиятельство, простите меня, но… (ит.).
Его спутницами в карете, направлявшейся в Москву, оказались мадам Орлова и ее дочка. Они были до крайности удивлены, увидев его.
– Видите ли, – сказал он им с улыбкой, – мы здесь, в Петербурге, пытаемся демонстрировать хорошие манеры… Мне была очень неприятна мысль о том, что вам придется путешествовать одним!
Но на первой же станции, когда они пили плохо сваренный кофе, сидя возле чуть теплящегося огня, он объяснил им причину неожиданной своей поездки.
– Я получил письмо от близкого друга, – сказал он, – и он сообщает, что собирается жениться. Это нелепая партия, и я должен постараться ее расстроить. Мне остается только надеяться, что еще не слишком поздно. Он молод и непоседлив. У него уже есть прелестная жена в Петербурге, точнее сказать, была. Вообще-то он развелся с ней из-за ее измен!
– А она изменяла? – спросила Катерина.
– Так, легкие увлечения. Флирт, не более того. Ничего, что могло бы угрожать их браку. Кроме того, мой друг сам ее в этом поощрял, поскольку ему нравилось быть свободным. Его жене пришлось с ним помучиться. Да и мне тоже, в сущности говоря; я не единожды вызволял его из беды. Вы ни за что не поверите в то, что с ним случилось, но уверяю вас, это чистая правда. Он решил, что ему нужен новый экипаж, и нашел по объявлению очень дешевый, который продавался вместе с крепостной девушкой. Сделка оказалась неудачной: у экипажа вскоре лопнули рессоры… но зато он влюбился в девушку! Все бросил, уволился со службы и уехал вместе с ней в Москву. Он решил, что у нее дар актрисы, и нашел одного московского приятеля, режиссера, который хотел бы на нее посмотреть. Мой друг от нее просто спятил. Я надеялся, что все это очень быстро лопнет, а вот теперь – нате! Он таки вздумал на ней жениться!
На протяжении всей утомительной и однообразной поездки Чарский старался быть как можно более обходительным с молодой своей попутчицей. Было совершенно ясно, что итальянский климат ни в коей мере не излечил ее от чахотки. Все три дня он старался, как мог, взбодрить ее, отвлечь от страданий, занимая ее разговорами о тех чудесах, что ей довелось повидать в Италии. Он пришел к выводу, что как попутчица она весьма недурна: рассудительна, уравновешенна и отнюдь не упивается жалостью к самой себе. Он обещал навестить ее спустя примерно неделю, за которую она могла бы отдохнуть и немного подлечиться, и покататься с нею по городу. Она очень трогательно поблагодарила его за такую любезность, на что Чарский отвечал с полной искренностью, что с его стороны это ничуть не любезность: ведь удовольствие получит он сам.
Прибыв в Москву, где властвовала холодная осенняя морось, Чарский остановился в роскошной гостинице, переоделся и без каких-либо проволочек отправился к своему другу. Мрачноватая улица, название которой значилось в адресе на письмах от Корнилова, подтвердила его скверные предчувствия.
Ему открыл не дворецкий, а сам Корнилов, в халате и домашних туфлях. Он выглядел так, словно два дня подряд не умывался и не брился; под глазами у него виднелись черные круги. Он пьяно покачивался, глядя на пришельца.