Аппарат
Шрифт:
Служба национальной безопасности тщательно скрывала его местопребывание. Каждую ночь он менял ночлег. А сколько у Кастро было предусмотрено на этот случай резиденций, не знал никто. Мы специально осведомлялись, но ответа не получили, так как это очень секретные данные были.
Но партийная делегация СССР не могла уехать восвояси, не повидавшись на прощание с Фиделем. Это понимали мы, это понимал он. Разговоров потом не оберешься…
Встречу нам назначили, но отъезд отчего-то все время переносили: час, еще час, еще немного, чуть позже…
Мы долго ждали сигнала, поглядывая
Остановились неожиданно. Еще не вышли из машины, как увидели, что перед нами железный забор, а вокруг машины много солдат с автоматами.
Сопровождающие долго говорили с охраной. Показывали какие-то документы. Указывали на часы. Смотрели в сторону «русских товарищей».
Нас пропустили. Машины очень медленно покатили вперед. Снова начались какие-то кусты по обочинам. Поворот, еще поворот… Наконец мы остановились у приземистого бунгало с плотно зашторенными окнами. Свет сквозь них проникал столь слабо, что трудно было нашарить ногами ступени крыльца. А фонари, даже если бы они у нашей делегации и были, зажечь, видимо, не удалось бы…
Кастро вышел навстречу. Он был в привычном зеленоватом френче с майорскими погонами, а на широченном кожаном поясе болтались сразу две кобуры с пистолетами.
С Черненко Фидель обнялся, так как был давним знакомым. Секретарю ЦК Долгих и полномочному послу СССР в Республике Куба просто пожал руки.
— Фидель приглашает пройти в комнату… — проворковал переводчик.
Кастро снял свой пояс с амуницией и передал порученцу.
— Это акт высокого доверия к вам состороны Фиделя, — пояснил шепотом один из кубинцев, хорошо владеющий русским.
Все расселись за небольшим круглым столом. Освещение все равно оставалось скудным. Будто под потолком горела хилая двадцатисвечовка.
— Рауль! — представил нам Фидель своего брата, присутствовавшего при переговорах, и дальше не стал представлять его по должности, но мы и так прекрасно знали его посты: министр обороны, министр внутренних дел, министр безопасности… Как бы теперь сказали — силовой министр!
С давних комсомольских лет, когда мы хором распевали: «Куба — любовь моя!» и «Говорит вдохновенно Фидель — мужество знает цель!» — мне он представлялся человеком небывалым, мощным, монументальным что ли…
И вот он передо мной! Я сижу с ним за одним столом… Мечта сбылась!
Но что это?.. Холодные, бесстрастные глаза, безучастно смотрящие сквозь собеседников. Резкий тон. Безапелляционно судящий обо всем человек. Не привыкший слушать возражения и доводы кудлатый бородач…
«Устал, — решил я про себя оправдать былого кумира, — и находится на пределе человеческих возможностей…»
В ходе беседы говорил один Фидель, изредка прерываемый переводчиком. Суть одна: «США — оплот зла! СССР — единственный друг!»
Разговор о финансовой и экономической помощи Кубе в устах Кастро не нес характер
Черненко не собирался возражать. Политика СССР в отношении к Кубе всегда развивалась так, что любые просьбы-требования удовлетворялись… Пообещали, что все будет в точности выполнено и в этот раз.
В Гавану мы вернулись лишь утром. Дорога была столь же непонятной и таинственной, напоенной ароматом незнакомых растений, наполненной ночным посвистом чужих птиц и пылью, пылью, пылью… Утром, как ни в чем не бывало, мы вернулись на съезд. Страсти там накалялись еще больше! Каждый выступавший требовал тотчас отправляться в бой с оружием в руках и защищать революцию до последней капли крови. При этом выступавшие глядели в нашу сторону: «Мы обращаемся к СССР — надо тотчас и немедленно вооружить народное ополчение!»
На эти требования нужно было давать ясный, а не уклонный ответ. Сказать «нет», значит стать врагом революции! Сказать «да», значит получить второй карибский кризис!..
Когда Черненко придумал слова, которые произнес в тот день с трибуны кубинского съезда, до сих пор не пойму — за спиной полная мытарств бессонная ночь, тряска, качка и ни минуты нормального отдыха?
— Дорогие кубинские друзья! — сказал Черненко. — Экспортом революции ни мы, ни вы, не занимаемся… Революции рождаются и побеждают в каждой стране по-своему. Но и экспорт контрреволюции недопустим. Это империализм должен знать!..
В зале раздались оглушительные аплодисменты. Острота вопроса несколько начала спадать, страсти стихать.
А мне Черненко потом сказал:
— Да-а-а… Не хорошая вообще-то фраза получилась… Я ее говорю, а сам про Чехо-Словакию вспоминаю. В 68-м войска ввели… А? Вот тебе и не занимаемся экспортом.
В общем, на мой взгляд, с дипломатическим образованием у Черненко дело обстояло неважно. Не было у него никакого такого особого международного опыта. Партийная убежденность — да, была. А опыта международного, нет, не было. Да он ему, как покажет время, и не потребуется. За те 13 месяцев, что Черненко пробудет в руководителях партии и государства, никуда больше съездить ему не удастся. А из тех поездок, что случились с ним раньше в период пребывания рядовым секретарем ЦК, он не вынес большой охоты к заграничной работе. Да, кажется, и не очень любил ездить по странам и континентам. Хотя, тут я не совсем прав.
Франция произвела на Черненко незабываемое впечатление. И хоть с их коммунистическим лидером Жоржем Марше отношения у Константина Устиновича не сложились (меж ними были принципиальные разногласия о возможных путях строительства социализма в СССР и во Франции), с его замом Гастоном Плиссонье все обстояло самым лучшим образом.
Черненко сразу оценил французскую кухню! Человек он был в общем не очень предрасположенный к кулинарным изыскам, любил и капустку квашеную, и пельмени сибирские, но и устрицам французским отдал однажды должное… Произошло это в Париже. Гастон Плиссонье пригласил русских товарищей в пригородный ресторанчик, которым, как следовало из объяснений, владел «коммунист со съезда».