Апостол
Шрифт:
Павел считал, что доводы Стефана смехотворны. Христос, Спаситель еще не явился — думал он. Жизненный путь, угодный Богу, был предначертан испокон веков и навсегда: человек должен принадлежать к богоизбранному племени иудеев и соблюдать в точности все требования Закона. Искупление грехов достигается ритуальным жертвоприношением, совершаемым в храме день за днем, год за годом. Павел неспособен был воспринять даже мысль о том, что смерть одного молодого человека, казненного самым обыкновенным — правда, унизительным и отвратительным способом — может искупить грехи всех людей. В воскресение он не верил, и люди, посвятившие себя служению мертвому Мессии, не вызывали у него ничего, кроме жалости.
Проповедь Стефана не угрожала лично Павлу, уверенному в своей праведности,
Чтобы опровергнуть доводы Стефана, Павел решил прибегнуть к древнему, проверенному временем средству — к диспуту, публичному спору. К началу диспута на скамьях в синагоге не осталось свободных мест. Исполненные важности, старейшины приготовились слушать.
Павел и его сторонники начали с утверждения о том, что, согласно Закону, Мессия должен был явиться во славе Господней, прийти победителем, а Иисус, пригвожденный к дереву, оказался без покровительства Бога, и, значит, Он не мог быть Христом, Спасителем. Воскресению Павел подыскал более правдоподобное объяснение: тело Иисуса, по его словам, было украдено учениками. Гробница была пуста. Если бы иерусалимским властям было известно, где хранятся останки Иисуса, их немедленно извлекли бы, и обман был бы всенародно изобличен.
Стефан, отвечая, показал, что Моисей и пророки, Давид и Псалмы предвозвестили, что Спаситель не придет победителем, но добровольно подвергнется истязанию, глумлению, и будет убит, после чего восстанет из мертвых. Стефан еще раз пересказал события, происходившие на Пасху два года назад, когда умер Иисус, и снова воспользовался случаем, чтобы привести свидетельства очевидцев воскресения Иисуса.
На этом диспуте победил Стефан. Собрание воздало ему почести, и некоторые спрашивали его — как уверовать в Иисуса? Скорее всего, это был первый случай, когда Павел и его друзья осознали, что бороться им пришлось не с одним Стефаном, но с некой силой, одолеть которую не так-то просто. Лука пишет по этому поводу: «Но не могли противостоять мудрости и Духу, Которым Он говорил».
Судя по некоторым намекам, содержащимся в Посланиях Павла, его дальнейшее поведение в точности напоминало реакцию фарисеев, приведенных в замешательство Иисусом, «которые, притворившись благочестивыми, уловили бы Его в каком-либо слове, чтобы предать Его начальству и власти правителя». Увы, в те годы Павел совершил нечто противоположное советам, которые он сам давал в старости: «Во всем показывай в себе образец добрых дел, в учительстве чистоту, степенность, неповрежденность, слово здравое, неукоризненное, чтобы противник был посрамлен, не имея ничего о нас сказать худого…» Нет, Павел жестоко преследовал Стефана, науськивая на него слушателей, растравляя вражду, раздоры, ревность, оскорбляя и высмеивая Иисуса. Он не сдерживал гневливости и сарказма, столь присущих его характеру. Стефан не отвечал eiviyjceM же. Отличительными свойствами его были воля и обаяние; он мог бы выразить негодование и презрение, но приберег их для лучшего случая.
У сторонников Павла было оружие и посильнее, чем простое оскорбление. Если бы им удалось представить слова Стефана как богохульство — тогда, с помощью законов, можно было бы заставить его замолчать навсегда. Они так и сделали, причем настолько лукавым и жестоким способом, что в последующие годы Павел часто страдал, вспоминая содеянное. Они не пошли к дому первосвященника и не подали формальную жалобу. Вместо этого фарисеи возбудили страхи и ропот на узких улицах торговой части города. Очень скоро целый ряд отнюдь не случайных происшествий привлек к Стефану всеобщее внимание. Всюду, где появлялся Стефан, возникали волнения и подстрекательские выходки, так что чиновники и старейшины, не имевшие времени выслушать его, сочли необходимым взять Стефана под стражу,
Итак, Стефана арестовали и привлекли к суду Синедриона — а Павел и его друзья из Киликии остались в стороне.
Судьи, в количестве семидесяти одного, расположились на огромных скамьях, окружавших место председательствующего в Зале сверкающих камней. По обе стороны суда сидели и работали писцы, едва успевая запечатлеть на папирусе все, что говорил Стефан. Позади обвиняемого, лицом к судьям сидели судебные чиновники, служители, учителя и все те, кто со временем надеялись занять место в Синедрионе. Павел был среди них. Все — от председательствующего, в плаще первосвященника, с украшенной драгоценными камнями золотой пластиной на груди, до младшего судебного чиновника — все, завороженные, молчали, слушая речь соперника Павла. Выражение лица Стефана — сочетание безмятежности и твердости, удивительное для человека, от слов которого зависела его жизнь — изумило слушателей. Их потрясло и его великолепное знание еврейской истории, импровизированный, мастерский анализ, противопоставленный обвинению. Павел никогда не забудет этой речи, он использует ее потом, в иных обстоятельствах, в далекой стране, а одна фраза настолько врежется в его память, что он повторит ее, проповедуя перед Парфеноном в Афинах: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет».
Но мало-помалу настроение слушателей изменилось. Восхищение уступало место раздражению. Речь Стефана вызвала неприятные воспоминания о другом судебном процессе, происходившем в этом же зале два года назад, всколыхнула неприятные мысли о непонятном исчезновении тела казненного. Внезапно Стефан почувствовал, что судьи больше не слушают его. Отбросив всякую осторожность, он заявил им в лицо, что они — все те же ханжи и лицемеры, предавшие и распявшие Спасителя.
Заслуженный упрек привел судей в ярость. Но беззащитный узник не уступал им в упрямстве. Он будто не замечал гнева. С высоко поднятой головой Стефан смотрел поверх слушающих, куда-то вдаль. Судьи не поверили ушам своим, когда молодой приверженец Иисуса, обвиненный в богохульстве, осмелился утверждать, что видит Самого Бога и Сына Человеческого, стоящего во славе одесную Господа. Все знали, что «Сыном Человеческим» Стефан называет Иисуса из Назарета.
Так началось безумное преследование, закончившееся потоками крови под Скалой Наказаний. Не случайно свидетельствующие оставили свои одежды у ног человека «по имени Савл» — они хорошо знали его и доверяли ему. Сам Павел не бросил ни одного камня. Он лишь с одобрением наблюдал за казнью и слышал слова Стефана: «Господи Иисусе! приими дух мой… Господи! не вмени им греха сего». Острый ум Павла, конечно же, распознал сокрытое значение этих слов: «Господи, не вмени им греха сего», и не согласился с ними. Слова эти, согласно учению Иисуса, означали: «Господи, возьми на Себя их грех, дабы они верили в Тебя, узнали Тебя, возлюбили Тебя».
Летом, уже после казни Стефана, и всю последующую зиму иудейские власти систематически преследовали приверженцев Иисуса, и во главе этих гонений стоял Павел.
Павел набросился на христиан, как дикий зверь, терзающий добычу. Это не была исполнительность офицера, вынужденного выполнять отвратительные приказы — Павел умом и сердцем сочувствовал своей задаче и подошел к ней, как дотошный, уверенный в своей правоте инквизитор, раскрывающий тайный заговор. Драконовские меры перестали применяться только тогда, когда от некогда многочисленной и влиятельной христианской общины осталась незначительная горстка людей. Вожди христиан рассеялись — одни бежали, другие затаились где-то в городе. Методично переходя от дома к дому, Павел вынуждал их обитателей явиться в синагогу, где, в присутствии всего собрания, подвергал их форменному допросу. Каждый подозреваемый, невзирая на пол и возраст, должен был стоять перед старейшинами, в то время как Павел, выступая от имени первосвященника, вопрошал — согласны ли они отвергнуть вероучение Иисуса? В случае отказа подозреваемый превращался в обвиняемого, но у него еще оставалось право прибегнуть к древней формуле защиты: «У меня есть что сказать в свое оправдание».