Апология
Шрифт:
III
Уходят ночи призраки. Прощайте, не до вас, и утро входит близкое в умытый круглый глаз. Так снова совмещается рисунок бытия с вчерашним обещанием возврата в Мир и Я.
Мы заполняем сызнова все контуры свои, мы вызволены -- вызваны из сонной колеи, в которой исчезали мы, какой-то были срок, и не оттуда ль залита нам чернота в зрачок?
IV
Неведомо где были мы, мне не пересказать нежитое бессилие, что нежило глаза, что я впритык разглядывал до голубой зари, скитался и разгадывал под веком изнутри. И нерадивым школьником -учеником тоски,
V
Кто помнит контур смазанный мучительной земли, селеновыми фазами очерченной вдали?
– - И загремели крышками, вставая в полный рост, мы их подсказки слышали как излученья звезд. Их пальцы в кляксах двигались к тому, что было ртом, их жизнь клубилась выдохом на воздухе крутом. Не небо -- синь еловая, в нее белым-бело уходит "бестолковое последнее тепло".
VI
Равнина, даль безмолвная, забор, а там -- простор, земля зеленокровная, без звука разговор, вся выглаженно-плоская, зеркальна и странна, свинцовою полоскою над нею -- тишина. Дыхание оборвано, за битвой этажей, а здесь -- пространство сорное в обломках падежей. И не хватает воздуха вдохнуть, шагнуть сейчас на улицы раскосые в разрез глядящих глаз.
VII
Беззвучные известия безжизненных полей, как бедные предместия и мерзость пустырей, сюда не знают выхода из собственных границ -огромным общим выдохом отсутствующих лиц. И дерзкая забывчивость проснувшихся честна, нахмурена, улыбчива, уступчива, ясна. Дыхания сцепления, тепла опрятный дым, неровные движения по лестницам крутым. 20 июня 94
КИНОТЕАТР "ВСТРЕЧА"
I
Ночь облегла, колеблется неба каштановый бархат, на дребезжащем троллейбусе едем вдоль черного парка. Окна в молочном наросте греются нашим дыханьем, плещут туманные крылышки каторжного уюта. Плохо стоять в темноте деревьям посмертным изданьем. Жизнь в переулках гремит битой посудой.
II
Месяц декабрь и железный мороз нелюдим. Если есть человек -- он как мы, он бредет через срезанный сон, через вежливый дым. Он в тяжелой одежде покроя Усть-Кут и Нарым. Он руки засунул в карманы и кажется всех потерявшим. Он держит дыхания образ туманный, чуть влажный, папиросным цветком голубым.
Есть у него два билета синего цвета, типа "мне Родина снится", один он кому-то продаст, если нет -- он шапку положит на свободное рядом сиденье. Тепло его головы улетучится в сумраке млечном, по которому скачут убийцы и свистят безопасные пули.
III
У кассирши стрелковые были перчатки без пальцев, она хорошо отрывала билеты. Обращенье к мужчинам: "Мужчина!", а к женщинам только "гражданка..." Глаза -- два пограничника на советско-монгольской границе.
... прыйтулив к каменюге Павло карабин: -- Спасибо, Джульбарс, шо прийнес мне зеленую эту хвуражку, пусть клыками помял козырек, дай, красавица, белую ляжку, для тебя я припас пузырек и надраил гвардейскую бляшку.
...Розенбаум зудит, что "продрог"...
Юнга тщательно производит отмашку и мелькает-мелькает над палубой
ПОДВАЛ
Уходит вниз стена в засохших язвах к живущим под землей, в подвалах пахнущих мышами. Свет маленький, как родинка, в окне бесцветные травинки греет. Они укрупнены вниманьем настороженным ребенка, боящегося их исчезновенья, потери линий, липкой пустоты неосвещенного пространства, его подстерегающего всюду.
На поворотах лестниц затхлый воздух играет серым черепом своим: то ниточкой гнилой его потянет, а то подбросит, расколов пинком. Что мне мерещится за этим спуском, который, может, быть всю жизнь продлится, кого внизу я встречу?
Вот проходит наполненная временем старуха. Младенец толстый шлепает босыми ногами по огромным половицам. И грязный кот, как сморщенная тряпка лежит в углу и сохнет. На меня уставились все трое. Мне хочется уйти отсюда, но лестницы широкие ступени куда-то провалились. Я вперед иду и сразу попадаю в какой-то узкий, страшненький коридор, набитый скарбом, все в чехлах из пыли. Здесь по-другому, кажется, темно от лампочки в янтарной паутине, и двери в клочьях ваты, из клеенки торчащей, будто когти их скребли неведомого зверя, но и он не уцелел. дек. 93
ФАБУЛА
Младенец белый, как сметана, ступал по полу пухлыми ногами. В углу шуршала радиотарелка, прибитая к засаленным обоям в коричневых, клопиных кляксах. И отшуршав, загрохотала басом, в котором цвел металл и назиданье, стране притихшей объявив войну.
Был летний день, похожий на другие: ревел с Оки колесный пароход, чтобы ему расчистили фарватер. Чекист, разбивший в кровь шпиону морду, на утомительном (всю ночь не спал) допросе, хлебал из оловянной кружки пиво и воблой колошматил по столу, чтоб размягчив ее, потом покушать.
Стахановец натруженной рукою ласкал прядильщицу на черноморском пляже. Она ему разглаживала кудри, не зная, что его жена в июле девочку родит, Марусю, а ныне ждет ответа на письмо, предполагая, впрочем, что гуляет ее кудрявый сокол, или запил, хотя, скорей гуляет с кем, кобель!
Светило солнце. В поле колокольчик покачивал лиловою головкой. К нему прижалась белая ромашка под тяжестью гудящего шмеля. В прозрачной синеве свистели птички. Мужик, попыхивая самокруткой, глядел на небо ясными глазами, выискивая признаки дождя. 23 февр 94
ОРФЕЙ
Я удивляюсь тому, что тебя еще помню, как аденоидов в детстве кровавые комья, тащат из горла щипцами над кафелем в бурую клетку пальцы врача в волосках, остальное кануло в лету.
Ты же осталась, какой мне казалась, как на веках зрачки у Марии Казарес*, вниз опускает ресницы, сама надзирает за нами, как мы на фурках летим, воздух хватаем губами,
в узкую улицу лет, то есть в гулкие будни, встретимся, не уцелев, в голосе струнных орудий, жизнь зазубрив назубок, зауськанный зуд ее, резус. Свист в перепонках стоит -- стеклом по стеклу, по железу... июнь 93 __________________ *Мария Казарес играла Смерть в фильме Жана Кокто "Орфей". На ее веках были нарисованы вертикальные зрачки; она ими видела.