Апокриф

Виноградова Виктория

— О, Тьма и Свет! И ты с этим ко мне пришел? Нет, я точно впишу уныние в число смертных грехов!

— Меня ты все равно не сможешь за это покарать.

— Да, но если впишу — ты сам себя за это будешь казнить.

— Вершитель судеб… — недовольно пробурчал Рафаил, вставая, и направился к выходу.

Уриил взглянул на столик, на котором тут же проступили очертания книги. По странице скользнул солнечный зайчик. Когда Ангел коснулся страницы, тот вспыхнул и рассыпался на искры, прильнув к осветившимся золотом кончикам его пальцев. Огненные письмена, как, впрочем, и огненный меч, были всего лишь инструментом в его руках.

— Да, забыл спросить, — обернулся

Третий Ангел, лучи солнца окружили его совершенное лицо золотым ореолом и наполнили теплым светом русые кудри, — А что там, на Земле, самое интересное?

— Люди, — пожал плечами Четвертый Ангел и придвинул к себе книгу Закона.

2

Люди! Рафаил встал с горячего плоского камня, стряхнул с одежды песок и заглянул в колодец. Сейчас никто не ждал своей очереди с пустыми сосудами, он был у колодца один и мог беспрепятственно разглядывать как примитивное устройство источника воды, так и свое в нем отражение. Его наблюдения за бытом и нравами смертных, предварявшие только что начавшееся путешествие на Землю, принесли свои плоды: он выглядел почти человеком. Чуть выше среднего роста, золотистая, словно тронутая загаром кожа, стройное тело окутывают свободные светлые одежды, на талии — широкий пояс с ножом и кошельком, полным монет (ни тем, ни другим он не умел и не собирался пользоваться, но эти атрибуты, кажется, были необходимы), светло-русые кудри укорочены до обычной для мужчин в этих землях длины. Голова казалась непривычно легкой, а шея — голой, впрочем, непривычным и не очень приятным было все: горячий воздух, от которого тут же пересохли и обветрились губы, скрип песчинок на зубах, духота и жара.

Он проявил огромное безрассудство, максимально приблизив свое тело к человеческому для остроты ощущений, и сейчас наслаждался результатом в полной мере, осваивая знакомый ему ранее лишь в теории способ терморегуляции человеческого организма. Ангел вспотел и хотел пить. Он покосился на солнце: может, подкорректировать организм под температуру воздуха? И заодно усилить пигментацию кожи. А, впрочем, при таком ультрафиолетовом излучении пигментация скоро усилится сама. Но с терморегуляцией нужно что-то делать: не годится Ангелу быть мокрым, как мышь. Он сосредоточился и через миг с облегчением вздохнул. Теперь ветерок казался чуть прохладным, а жара — даже приятной.

Он тут же, поморщившись, обвинил себя в слабости. Ты, кажется, хотел ощущений? Хотел быть похожим на смертных? Вот и терпи. Ты и так уже поймал на себе с десяток потрясенных взглядов, когда шел по улице, в наказание за то, что оставил свой внешний облик почти неизменным. А мог бы предвидеть, что столь совершенная красота лица и рук, не скрытых одеждами, — редкость среди людей, и подстраховаться. Ты здесь не с миссией, а по своему желанию, так что будь добр… Ты бы еще сияние свое оставил!

Он мысленно поклялся себе больше не избегать неприятных ощущений. И вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его плеча.

— Я могу набрать воды?

Рафаил обернулся и чуть ли не испуганно уставился на смуглого юношу в короткой тунике, который отвлек его от мудрых размышлений.

— Что с тобой? Тебе плохо? — в голосе человека было искреннее беспокойство как за его, Рафаила, здоровье, так и за состояние воды в колодце.

Ангел сглотнул и улыбнулся, применяя универсальный способ завоевать доверие собеседника:

— Нет, я просто задумался. Извини, что помешал.

«Товий. А что, звучит красиво», — думал Рафаил, шагая рядом с первым встреченным им человеком по дороге в город. Он имел полное право

гордиться своей способностью к общению со смертными. Он, кажется, не сделал ни одной ошибки и не использовал своих сверхъестественных способностей для того, чтобы расположить к себе человека. Ну, почти не использовал.

— Ты, конечно, скажешь, что ходить за водой — не мужское занятие, верно?

Ангел отрицательно качнул головой. Что-что, а такая мысль казалась ему полным абсурдом. Ходить по жаре в такую даль с тяжеленным сосудом, да еще и, как он понял, не один раз должен тот, кто сильнее и выносливее физически. Мужчина. А в том, что перед ним именно мужчина, хоть и очень молодой, сомнений быть не могло. Да и ему это, кажется, на пользу: вон какой здоровый цвет лица, да и мускулы на загорелых руках и ногах просматриваются отчетливо, а это приобретается ежедневными нагрузками. Ах, ну да, он же работает в поле…

— Но мать и без того слишком устает за день. Отец не может работать, а она прядет шерсть и посылает ее богатым людям. И я стараюсь чем-нибудь ей помочь, если есть такая возможность. На ее плечах непосильная ноша, я не уверен, что отец до конца осознает это… иногда мне кажется, что его вообще волнует только соблюдение обычаев и традиций нашего народа.

— Наверно, это очень важно… — фраза была брошена наугад, но Товий только улыбнулся и согласно кивнул, не замедляя шага.

— Конечно. И это отвратительно, когда мертвых не позволяют погребать по обычаям их народа и оставляют лежать на улице. И то, что отец, даже вопреки приказу царя, совершал все обряды над нашими соотечественниками и хоронил их как должно, — героизм, и я горжусь им… но маму мне просто жалко.

— Ну что ж… спустя всего несколько дней Ангел был вынужден признать, что более полного погружения в дела смертных, чем сейчас, он не мог себе даже представить.

— Семья Товия была отчаянно бедна. За фанатичную преданность религиозным традициям отец Товия был лишен состояния и дома. Собственно, последним, что у него осталось отобрать, были жена и сын. Но лишения нисколько не поколебали убеждений старика. Он боялся своего Бога и не смел на него роптать, даже тогда, когда в довершение всех бед он ослеп, что иной бы счел Божьим наказанием. Весь гнев и поучения доставались семье.

— Когда однажды в благодарность за работу добрые люди подарили матери козленка, и она принесла его домой, отец услышал блеяние и начал страшно кричать на нее, обвиняя ее в том, что она украла животное. Н-не знаю, как он мог такое даже подумать, мама не способна…

— А что его возмутило: сама кража или то, что его могут накормить краденым и тем самым заставить провиниться перед Богом?

— Если честно, мне показалось, что скорее второе… Мы так редко едим мясо, что удержаться в любом случае было бы очень сложно… — Товий вдруг обернулся и прямо взглянул на него, — Азария, как думаешь, это грешно: так думать об отце?

— Ты объективен к тому, кого любишь. — Рафаил ответил максимально честно, — Это редкий дар, хотя в тебе может говорить и обида на него за мать… — Ангел вдруг понял, что по привычке начал судить и спохватился, — А почему ты спрашиваешь об этом у меня?

— Не знаю… — Товий смутился, — Ты старше, мне почему-то кажется, что очень намного… ну, и ты одной со мной веры…

— А это так важно? — улыбнулся Рафаил.

— Отец говорит, что да.

— Мда… Я заметил, это единственное, что вообще для него имеет значение. Еще когда мы с ним заключали договор, его абсолютно не интересовала моя компетентность в качестве проводника, зато вопрос, единоверец ли я вам, был жизненно важен…