Апокриф
Шрифт:
— Ну, почему же, — улыбнулся Третий Ангел, — он потом завел собаку, и она, действительно, сопровождала его везде… А что ты говорил про «еще увидишь»?
— Интересно, да? Сейчас покажу. Ты, Рафаил, как оказалось, очень ответственно подошел к своей миссии. Ты умудрился создать красивую легенду, волновавшую души многих людей.
— Красота не была моей целью…
— Да, ее создавали потом, — перед Третьим и Четвертым Ангелами расступились двери огромного зала. — Вот, например…
Джованни Биливерти, «Прощание
Бернардо Строцци, Венеция. И вновь момент исцеления Товита. Старик сидел в кресле, окруженный остальными героями, была тут и собака, на этот раз — большая, белая и лохматая. В правом нижнем углу лежала знаменитая рыбина со вспоротым брюхом, слишком маленькая и безобидная для того, чтобы у нее хватило сил утащить Товия в воду. Впервые Ангел непосредственно принимал участие в процессе исцеления: он держал руки над плечами Товита так, чтобы это было незаметно Товию, который в этот момент смазывал отцу желчью рыбы закрытые глаза.
— А почему я здесь — рыжий? — улыбнулся Третий Ангел.
— Потому что еврей, — мгновенно ответил Уриил, — как и твой Tobias… то есть, Товия.
— Товий… да, я об этом как-то не задумывался, — Рафаил тряхнул головой, словно сбрасывая что-то, — Но мы, кажется, слишком увлеклись одним и тем же сюжетом?
— Как видишь, не одни мы. Вспомни хотя бы «Мадонну с рыбой» Рафаэля…
— С меня, пожалуй, хватит на сегодня воспоминаний, Уриил, — это прозвучало грустно.
— Да? Тогда пойдем, я покажу тебе кое-что из своих… ну, почти воспоминаний.
В залах искусства Франции восемнадцатого-девятнадцатого веков посетителей было больше. Впрочем, возможно, это была только иллюзия, возникавшая из-за меньших размеров помещений. Уриил увлеченно изучал творения Родена, а Третий Ангел, оставшись один, медленно шел сквозь залы, едва замечая то, что висит на стенах, обуревавшие художников противоречивые чувства, фантазии и страсти, скользили вокруг, не касаясь его. В конце концов Рафаил просто остановился у окна, глядя на серый дождь. Когда светит солнце, земля радуется и улыбаются ангелы. Значит, когда ангелы грустят — идет дождь? Похоже на наивную детскую сказку. Разве ангелы могут грустить? Что может омрачить Свет Божий? Грехи людей?
— Мама, — громким шепотом позвал за его спиной детский голос, — смотри, мама, мальчик с картины…
— Опять
— А вон с той! Вот — мальчик, а вот — картина!
Рафаил повернулся и, с улыбкой кивнув разглядывавшей его девочке, посмотрел туда, куда указывал маленький палец. Девочка еще слушала замечание о том, что показывать пальцем неприлично, по-прежнему глядя на него с веселым любопытством, а Ангел медленно пошел навстречу еще одной версии легенды людей, исход которой когда-то зависел от него.
На этот раз это была сцена прощания Товия с отцом перед тем, как они с Рафаилом отправились в путешествие. Иллюстрация к популярной Библии, хоть эта история и не входила в канон. Красиво, слишком чисто и правильно, так, как никогда не бывает в жизни, простертые благословляющие руки еще слепого Товита, гладкость ниспадающих тканей, шляпы путешественников, белоснежное одеяние Ангела и неизменные посохи, но…
— Здравствуй, Товий, — прошептал Рафаил, глядя на того, кто, как и на многих картинах до этой, держал его за руку.
Но это были они. Товий, смуглый, больше похожий на римлянина, чем на еврея, склонивший темноволосую голову, принимая благословление и Третий Ангел, уже готовый вести его и оберегать в пути, стриженый, светлокожий и, — Рафаил только сейчас неожиданно это понял, — действительно, не от мира сего. Его зеркальное отражение на холсте не замечало его. Оно было там, в том далеком остановившемся мгновении, а он — здесь.
— Мама говорит, что там, на картине, нарисован Ангел, — Рафаила неожиданно тронули за руку, выдергивая в реальность, — ты — Ангел?
— Если я скажу, что да, — он присел на корточки рядом с девочкой, чтобы их глаза были на одном уровне, — ты поверишь?
— Взаправду? — она тронула пальцем цепочку на шее, глядя на Рафаила. — Ангел-хранитель? Как у меня на иконке?
— Да, ангел-хранитель.
— И ты придешь, если случится что-нибудь плохое, и поможешь?
— Обязательно.
— А если ты в это время будешь занят и не услышишь?
— Я услышу, — пообещал Рафаил. — Правда, услышу.
— Это хорошо, — подумав, согласилась она серьезно. — Ты обещал, Ангел!
И девочка убежала вслед за матерью в следующий зал.
— Рафаил? — Четвертый Ангел бесшумно появился рядом и встал за плечом, не касаясь.
— Нам пора, — откликнулся Третий, вставая.
— Да. Музей закрывается.
— А. Ну, да, и поэтому тоже…
Дождь прошел. В просвете между грязно-серых облаков над Невой показалось солнце.
13 февраля-13 августа 2004 г.
В тексте использованы фрагменты песен «Самый громкий крик — тишина» Эдмунда Шклярского («Пикник») и «Going to the run» группы «Golden Earring»