Апокалипсис: Пролог

Шпакович Ольга

– Я была на этой выставке! – подхватила Лиза. – Это гениально! Только мне больше понравился чёрный круг. Он такой… как всевидящее око, чёрное око, которое за всеми нами наблюдает.

– Наблюдает и злорадствует! – подхватил Захар. – И глумится над нами!

– На меня больше впечатления произвёл чёрный крест, – перебил его Велимир. – Он такой зловещий…

– Ничего в нём зловещего! – возразила Лиза. – Так, кривенький, кособокий крестик.

– То и зловещее, что крест – и кривой.

– Господа, – вмешался в

дискуссию Ваня. – Может, про крест не будем?

– Ах, да, забыл предупредить, наш князь – верующий, – язвительно улыбнулся Егор.

– Верующий? – машинально повторила Лиза.

– Веееерующий? – иронично протянула Матильда.

– Верующий? Какая прелесть! – закатил глаза Велимир. – Писать его, писать однозначно! Босиком, в распахнутой косоворотке, а на шее – этакий сермяжный крест на верёвке… Князь, простите, только внешность ваша уж больно крестьянская.

– Так я и есть крестьянин, – возразил Ваня.

– Князь большую часть жизни прожил в деревне, в крестьянской семье, – заметил Егор, сладострастно впиваясь в бутерброд с бужениной.

Захар пренебрежительно заметил:

– Сейчас быть верующим совершенно не модно и не современно! В наше-то время, когда наука так далеко продвинулась, быть верующим – это просто мракобесие.

– Но он же из деревни, – возразила Лиза.

– Ну так что, что из деревни? – обиделся Ваня. – В деревне тоже есть просвещение. Я и про теорию этого… Дарвина, слышал.

Слова его потонули во взрыве хохота охмелевших гостей.

– Глядите-ка! Прогресс уже и до деревни докатился.

– Господа! – вмешался в общую беседу до сих пор хмуро молчавший семинарист Игнат, выглядевший самым трезвым и задумчивым в этой компании. – Коли речь зашла о религии, то уместно будет мне вставить своё скромное слово.

– Говори, Игнат, режь правду-матку!

– Когда вы говорили об искусстве, я молчал, я не знаток, а коль речь зашла о религии, то позволю себе высказаться. Итак, господа, со всей ответственностью заявляю – Бога нет!

– Браво, Игнат! – раздались аплодисменты.

– Как – нет? – опешил Ваня, шокированный богохульством человека, готовящегося принять священнический сан.

– А вот так – нету, и всё тут! – развёл руками Игнат.

– Вы учитесь в семинарии… – начал было Ваня.

– И что? В семинарии я овладеваю ремеслом, таким же, как ремесло сапожника, или кузнеца, или портного… Это ремесло поможет мне заработать на хлеб насущный.

– Но как же: быть священником – и не веровать?!

– Милый мой, скажу вам страшную вещь: у нас в семинарии никто не верует, и не только молодёжь, но и преподаватели. И мы, семинаристы, тоже проникнуты прогрессивным духом времени. Например, мы у себя в семинарии тоже устраиваем забастовки.

– Забастовки? – машинально повторил Ваня.

– Да-с! Забастовки! Например, последняя забастовка была нами устроена во время поста, мы протестовали

против того, что нас закормили киселём.

– Киселём?

– Представьте! Нет, я ничего не имею против киселя, но когда кисель на завтрак, кисель на обед, и так каждый день… Позвольте, это уже нарушение наших человеческих прав и свобод! Я вообще не понимаю, к чему эти посты? Разве что дань традиции… Католики, кстати, не постятся.

– Так что же, можно не поститься?

– Абсолютно! Это я вам как будущий служитель культа говорю. Судите сами, эти посты придумали особо фанатичные люди. Я не фанатик, и даже не верующий, так чего ради я должен отказывать себе в полноценном питании?

– Вот-вот, давайте есть и пить, потому что всё равно все умрём, – подхватил Захар.

– Вообще-то это слова апостола Павла, – снисходительно заметил Игнат. – И хотя высказаны они были с иронией, тем не менее я могу повторить их уже безо всякой иронии. И я говорю: господа, давайте есть и пить, потому что все мы умрём!

– Все мы умрём! Ах, какая прелесть! За это надо выпить! – подытожила Лиза. А Глафира с готовностью разлила по бокалам вино.

– Но послушайте, – не унимался взволнованный Ваня. – А как же причастие?

– В церковных циркулярах сказано, что достаточно причащаться один раз в год для того, чтобы считаться благонадёжным гражданином.

– В чём же благонадёжность?

– В том, милейший князь, что у нас православие – это государственная идеология, у нас религия связана с государственным устройством. А потому тот, кто причащается реже одного раза в год, считается вольнодумцем. Скажу больше: в каждом приходе священникам предписано отслеживать такие подозрительные элементы и выяснять, что у них на уме. А где можно выяснить? На исповеди.

– А как же тайна исповеди?

– От выше стоящих инстанций не должно быть тайн.

– И что – пишут?

– Пишут. Читают ли то, что они пишут? Это другое дело. Скорее всего, подшивают и кладут на полку пылиться. Бюрократия-с… Господа, сейчас везде одно сплошное вольнодумство. И оно не просто не пресекается, оно распространяется повсюду, как эпидемия, уже все охвачены им, и низы, и верхи, особенно верхи, даже власть предержащие.

– Зато жить теперь интересно – свобода! – подхватил Захар.

– То есть, это что получается, я могу посты не соблюдать, в церковь не ходить, и мне ничего за это не будет? – соображал Ваня.

– Ничего-с! Ровным счётом ничего-с! Доказательство – все эти милейшие люди… Господа, когда вы в последний раз были в церкви?

– Я уж и не помню. В детстве, – сказала Лиза.

– В прошлом году на Пасху, – подхватила Матильда и смущённо добавила: – я по привычке, больше не хожу.

– А чего туда ходить, если Бога нет? – пожал плечами Велимир.

– А если всё-таки, это, – не сдавался Ваня, – если всё-таки Бог – есть?