Аня

Левитес ирина

— Да где ты там? Иди, а то все остынет!

На кухонном столе дымилась в тарелках клейкая масса, скупо обмазанная поверху сливочным маслом.

— Иду… — из коридора послышалось старческое глухое бормотание, сопровождающееся шарканьем войлочных тапочек.

Цепляясь за стены сморщенной рукой в пигментных пятнах, с трудом переставляя ноги, в кухню вползла старуха и тяжело опустилась на табуретку.

— А это кто же будет? — увидела она Аню сквозь очки. — Что-то не признаю никак. Вы Марьи Антоновны внучка? Давно

к нам не заходили.

— Господи, при чем тут Марья Антоновна со своей внучкой? Марья Антоновна уже сто лет как померла, а внучка ее уже своих внуков нянчит! — завелась Татьяна.

— Извини, Танечка. Эти очки такие мутные стали, — принялась смущенно оправдываться Марина Николаевна. — Чья ж это барышня?

— Да какое вам дело, в конце концов! Вот все вам надо знать. Ну ни одно мероприятие без вас не обойдется. Вот вам не все равно? — раздраженно продолжила Татьяна, швырнув пустую кастрюлю в раковину. Кастрюля жалобно дзинькнула и притихла.

— Я Аня… — поспешила предотвратить надвигающийся скандал девушка, но Татьяна торопливо закончила за нее:

— Это Аня, родственница Виктора. Поживет у нас пару дней.

— Я не пару… — начала было Аня, но осеклась под красноречивым взглядом Татьяны.

— Но, деточка, почему так мало? — недоуменно возразила старуха. — В Москву надо приезжать надолго. Старый город посмотреть спокойно, не торопясь. Он созерцания требует, вдумчивости. В музеи походить. На одну Третьяковку месяца мало. А театры? Я помню, в «Большом» давали «Лебединое озеро» с Плисецкой…

— Марина Николаевна! «Большой» сейчас на гастролях! Кажется. Нам только балетов не хватает. У нас и так сплошной театр. Даже цирк. И вообще — идите в свою комнату.

— Но…

— Идите-идите! Нечего тут. Потом пообщаетесь.

Старуха тяжело встала и послушно побрела по коридору в дальнюю комнату, а Татьяна, подхватив тарелку с пельменным комом, недовольно засеменила вслед за ней.

— Не обращай внимания. Старуха совсем сбрендила, — успокоила она Аню, вернувшись в кухню. — Ешь давай. Ну, рассказывай, как добралась? Какие планы?

— Добралась я хорошо, — тоном старательной ученицы начала отчитываться Аня. — Только в метро запуталась. У кого ни спрашивала — никто не отвечает. Все бегут, как ненормальные. Народу — ужас! А где Андрюша?

— В садике. Вечером заберем.

— Ладно. А где папа? Я так соскучилась…

— Так! Ну вот что, — решительно произнесла Татьяна, — ты отца при Андрюшке папой не зови. Говори — Виктор Иваныч. Или дядя Витя.

— Почему? — опешила девушка.

— Потому! Андрюша слишком мал еще. Ему совершенно незачем знать, что у отца другая семья была. И другая дочка.

— Но ведь я же есть?

— Конечно, есть! — подтвердила официальность Аниного существования Татьяна. — Нечего ребенка травмировать.

— Хорошо.

Несмотря на внешнюю покладистость, в душе Аня

недоумевала: почему она должна называть родного отца дядей и прятаться от младшего брата? Многие люди разводятся и не делают из этого тайну мадридского двора. Но, может быть, тетя Таня действительно права? Со временем все устоится, определится и она станет Андрюше настоящей старшей сестрой. Она волновалась, ожидая первой встречи с неизвестным братиком, но чувствовала, помимо любопытства, готовность принять малыша в свое сердце, не ревнуя его к отцу. Тем более что теперь они — одна семья, ей пять лет учиться в Москве. При условии поступления в институт, что маловероятно.

Думая о вступительных экзаменах, она ощущала противный холодок под ложечкой, и настроение прыгало, как на качелях: от тревоги и неуверенности до радостных предвкушений студенческой жизни. Правда, было совершенно непонятно, куда именно поступать. Тянуло в двух взаимоисключающих направлениях: в медицину и журналистику. Но в медицинский нужно было сдавать химию и физику, и успех на экзаменах мог считаться из разряда фантастики. С журналистикой можно было бы попытаться сразиться… Сомневаясь, она рассчитывала на помощь отца.

Детский сад оказался неподалеку, всего в пяти минутах лавирования во дворах. За сетчатым заборчиком, как пестрые звонкие птички в клетке, порхали и щебетали дети. Татьяна, велев стоять у калитки, вошла на площадку, тесно уставленную отслужившими свой век автомобильными шинами, раскрашенными в ярмарочные цвета, подставляющими упругие бока под прыгунов, бегунов и крикунов. Поискав глазами сына, она выхватила его из галдящей стайки и, одернув на нем для порядка футболку и вытерев мордочку платком, пристроила малыша к Ане, а потом ушла докладываться воспитательнице.

— Привет! Давай знакомиться. Я — Аня.

Крутолобый мальчик, набычившись, настороженно уставился на Аню темными материнскими глазами и, доверившись незнакомке, протянул ей спичечный коробок. Внутри что-то царапалось и шуршало.

— А у меня кузница! — похвастался он.

Аня засмеялась. Чудесное слово «кузница» неожиданно раскрылось, объединив «кузнечика» и «гусеницу».

— Она в соседней коробочке сидит!

— Почему в соседней? — удивилась Аня.

— Потому что мне ее соседка подарила.

— Немедленно выброси эту гадость! — закричала Татьяна и, отобрав у сына коробок, швырнула его в кусты. Андрюшка заревел на одной протяжной ноте, а мать принялась одновременно целовать сына в тугие щеки и шлепать.

— Горе луковое! Ну что с тобой делать? Мало мне хлама в доме, так ты еще тащишь. Ну-ка, показывай карманы.

Андрюша, не переставая реветь, покорно вывернул карманы, и на землю градом посыпались камни.

— Вот! Что я говорила! — торжествующе воскликнула Татьяна и, поддернув Андрюшу за руку, решительно потащила его к дому.