Аня
Шрифт:
— Какая ты у нас дурочка, — сказала мама.
— Ну ты додумалась, — сказал папа.
И засмеялись. Но не вместе, как бывает, когда у всех настроение хорошее. А как-то по отдельности. Конечно, рисунок не очень. У папы ноги кривоваты. У мамы глаза разные. Что делать, если никак не получается? Может, перевести картинку с открытки?
Взялась за дело. Водила по контурам исписанной шариковой ручкой, не оставляющей следов пасты, но зато четко продавливающей линии. Потом разорвала обличающую открытку на мелкие клочки и, крадучись, выбросила их в мусорное ведро. Избавившись от
— Вот!
— Ты хочешь сказать, сама рисовала? — хмыкнул папа, бросив беглый взгляд.
— Сама, — заупрямилась Аня.
— Да ты же перевела! Все слизала!
Папа, насмешливо улыбаясь, перевернул листочек обратной стороной, на которой предательски проступили выпуклые линии.
— Я просто сильно надавливала… Я сама! Сама!
— Нет, вы посмотрите на нее, — вмешалась мама. — Она еще и врет!
Такой коварной измены Аня не ожидала. Но не признаваться же, в самом деле!
— Я только немножко на открытку смотрела. И старалась-старалась, а вы мне не верите.
— Ах, так! — сказала мама. — Значит, в воскресенье никакого парка. Чтобы не врала.
— Будешь сидеть дома и думать о своем поведении, — сказал папа. — А все ты виновата. Вечно ты ей потакаешь.
— Можно подумать. Тоже мне, воспитатель великий нашелся.
Ну вот. Называется, помирились. И не очень-то хотелось крутиться на пестрой карусельной лошадке вместе с малышами. Просто весело идти рядом с папой. Он всегда что-нибудь интересное рассказывает. Особенно когда выпадает счастливый день… Опять в кухне ругаются. И все из-за нее.
Аня подошла к зеркалу. На нее смотрела худенькая замухрышка с тонкими серыми волосами, туго заплетенными в мышиные косички. Она не умела ничего: ни рисовать, ни играть в шахматы, ни решать примеры. Разве только читать. Но это не считается. Это как дышать или бегать. Только в самых диких племенах люди не умеют читать, и то потому, что их никто не научил. А у нас, между прочим, страна всеобщей грамотности.
Глава вторая
Все куда-то едут
В школу Аня пошла престижную, причем совершенно случайно: директриса не посмела отказаться принять ребенка «по месту жительства». Ее одноклассниками оказались дети и внуки больших начальников, но это стало иметь значение гораздо позже, в старших классах. Поначалу Аня даже удостаивалась благосклонности со стороны учительницы, поскольку вполне могла почитать вслух, если той нужно было срочно куда-то отлучиться. Но постепенно остальные дети преуспели в нехитром навыке, и она более ничем не выделялась среди одноклассников, уступая им в точных науках.
Особо тесной дружбы ни с кем не завела: учеников привозили в школу со всего города, а после уроков разбирали по домам, не позволяя бесцельно болтаться. Поэтому играла с детьми из собственного двора, а иногда заходила к Маше. Ее мама, открывая дверь, приветливо приглашала войти и печально улыбалась. Маша радовалась, чутко улавливая звуки знакомых торопливых шажков, бегущих по лестнице. Она светилась от счастья и с любопытством выспрашивала
Маша родилась слепой. Благодаря усилиям мамы и бабушки научилась понимать эпитеты, связанные с ощущениями: холодный, теплый, горячий; колючий, мягкий, бархатистый; гладкий, шершавый, скользкий. Но когда дело доходило до цвета, взрослые сдавались, не умея объяснить, и только констатировали факты: солнце желтое, небо голубое, трава зеленая… Иногда они пытались расширить границы и рассказать о том, что солнце бывает разным — не только желтым, но и раскаленно-багровым или пылающе-оранжевым; утренним, полуденным и вечерним; летним и зимним; восходящим и заходящим; ласковым и грозным. Маша сосредоточенно слушала и запоминала, потом легко воспроизводя новые слова.
Шестилетнюю Машу надо было немедленно научить читать, и второклассница Аня самостоятельно изобрела велосипед. То есть придумала писать крупные буквы на картонке, мелко-мелко прокалывая их толстой иглой. На обороте проступали рельефно-шершавые линии, по которым Маша водила тонким прозрачным пальцем. Их вовремя поймала за этим занятием бабушка, объяснив, что многие буквы получаются в перевернутом виде, а слова читаются справа налево.
Тогда Аня вылепила огромные буквы из пластилина и укрепила их на той же истыканной иглой картонке. Вскоре взрослым удалось где-то достать по знакомству набор пластмассовых букв, передвигавшихся по магнитной доске, и она стала составлять для подруги простенькие предложения.
Маша, выучив буквы по звукам и прикосновениям, по-своему описывала их. О в ее восприятии оказалась гладкой, Ж — шершавой, Г — колючей, Т — острой, Ш — извилистой, У — горячей, а С почему-то скользкой.
Аня, во время игры забывавшая о том, что Маша слепая, дома пыталась представить: как это — не видеть? Плотно закрывала глаза ладошками, но между пальцами светились красные линии. По-честному изо всех сил зажмуривалась, но по темно-вишневому фону бежали золотые искры, вспыхивая и рассыпаясь. И в любую секунду можно было открыть глаза и убедиться в том, что все по-прежнему на месте: небо застыло перевернутой чашей, облака плывут фантастическими фигурами, деревья подкидывают ветвями ветер.
Иногда, вспомнив о подружке поздним вечером, уже в постели, лежала в темноте, внезапно наступившей после щелчка выключателя, и несколько минут испуганно таращила глаза. Но постепенно начинали проступать знакомые предметы: луна поднималась над крышей соседнего дома; уличный фонарь качался, освещая поочередно то платяной шкаф, то стул с небрежно брошенной одеждой; редкие машины озаряли фарами комнату.
Ощутить в полной мере мрак, обступавший Машу, не могла, и только всей душой жалела ее. Более всего сочувствовала подруге из-за того, что та была лишена счастья свободных, ничем не скованных, никем не навязанных встреч с книгами…