Антиквар
Шрифт:
Туманное предостережение Шевалье его не особенно заинтересовало: именно в силу туманности. Он и мысли не допускал, что Шевалье утаивал от него какие-то подробности — не тот человек, считайте, три десятка лет знакомы, пуда соли не съели, но отношения близки к дружеским, а это в наши циничные времена кое-что да значит…
Тут, должно быть, другое. Смолин и сам прекрасно знал, как это иногда бывает: кто-то из твоих старых знакомых вдруг с налётом таинственности заявляет: «Старик, ты уж осторожнее, не суй хвост в мясорубку, бога ради, улицу переходи только на зелёный, и вообще…» Деталей он не приводит, потому что и сам их не знает. Просто-напросто что-то такое в воздухе
Что характерно, подобные туманные предостережения порой оказываются как нельзя более кстати — но чаще всего оказываются пустышками. Дёрганая у нас у всех жизнь, ремесло нервное, вот и случается иногда… сигнализация срабатывает.
Выйдя на улицу, Смолин направился было к машине, но через пару шагов резко повернулся и пошёл к газетному киоску — усмотрел свежий номер «Губернских ведомостей» с их характерным зелёно-белым оформлением. А встав перед стеклянной витринкой, сразу углядел и красный заголовок на первой странице: «ЖАНДАРМСКИЙ СЛЕД В ШАНТАРСКЕ!»
Незамедлительно купив газету, в машине вдумчиво прочитал статью на третьей странице, декорированную тремя фотографиями. На одной была покосившаяся избушка (как он и оговаривал, табличка с названием улицы и номером дома в кадр не попала). На второй красовался господин Дегтяренко, самодовольный и вальяжный, державший перед собой увесистый бронзовый раритет, на третьей — сам раритет крупным планом, так что историческая надпись прекрасно читалась.
Статья его, в общем, вполне устраивала. Конечно, она была написана в модном ныне бульварном стиле, конечно, Инга допустила с полдюжины ляпов (жандармерия и охранное отделение — сугубо разные конторы, и так далее, и так далее). Однако его приятно порадовало другое: девочка старательно выполнила уговор, все его требования и нюансы учла — а значит, первое испытание выдержала, с ней вполне можно было иметь дело. Что вовсе не означало полного доверия — рановато…
Он бросил газету на пассажирское сиденье, достал телефон.
— Да?
— Инга, вы прелесть, — сказал Смолин. — Я как раз читаю газету. Прекрасно. Просто прекрасно. И сенсация есть, и ни один антиквар морального ущерба не понёс…
— Я же обещала. Да, а статью у меня, кажется, в Москву берут перепечатывать…
— Поздравляю, — сказал Смолин.
— Значит, со мной можно дружить?
— Ах, как хотелось бы поймать вас на слове…
— А вы поймайте. Вы же мне обещали много ещё показать и рассказать…
— В ближайшее же время… — сказал Смолин. — Чёрт… Простите, меня опять выдёргивают… Я вам обязательно позвоню, в самом скором времени, ещё раз спасибо, вы своей очаровательной персоной прямо-таки реабилитируете массу журналюг…
Он нажал кнопочку, схватил с сиденья второй мобильник — там и в самом деле высветился Шварц, так что дело было и впрямь серьёзное.
— И что? — спросил Смолин.
— Явились. Оба, с багажом…
— Понял, жму…
Вывернув на улицу, он ещё раз мельком глянул на газету с фотографиями и ухмыльнулся. Всё было в ажуре, в совершеннейшем. Избушка на курьих ножках была снята внаём у хозяина (взаправдашнего алкаша) всего на неделю — разумеется, без писаных договоров, без каких бы то ни было бумаг. Старый «целинник» перестал существовать как персонаж сразу, едва они уехали — а обе медали вернулись в магазин. Лично Смолин столичному гостю ничего не предлагал и за подлинность раритета ни единым словом не ручался — он всего лишь добросовестно навёл любителя жандармских реликвий на нужный адрес, и не его вина, если что-то оказалось не так: москвич давно вышел из детского возраста, сам принимает
Гоша демонстрировал супружеской паре средних лет граммофон в лакированном ящике, ничего не утверждая точно, но создавая у парочки (на вид — приезжие, туристы, сто процентов) убеждение, что они могут за смешные деньги прикупить редкость несказанную. Супруги, судя по виду, вскоре должны были этой иллюзией проникнуться и расстаться с некоторым количеством тыщонок…
В другом углу длинного стеклянного прилавка шепотком любезничал с Маришкой Костя Бажанов из Манска — живописец из глубинки, очередной непризнанный гений (а впрочем, его странноватые работы покупали охотно, так что Смолин его приваживал на всякий случай, чем чёрт не шутит, порой художники входят в моду резко, и повезёт тому, кто улучит момент).
Смолин подкрался на цыпочках. Песня была старая — Костя в который раз уговаривал Маришку позировать во имя высокого искусства, та в который раз пищала и жеманилась, упирая главным образом не на исконную девичью стыдливость, а на то, что она себя потом на полотне ни за что не узнает и никто её не узнает (в чём, в общем-то, была совершенно права, реальность гений из провинции преломлял очень уж своеобразно).
— Привет, — сказал Смолин.
— Василий Яклич… — от тридцатилетнего гения остро несло двумя насквозь профессиональными ароматами, то бишь красками и водкою. — С вас процентик, я к вам продавца притартал, интересные вещички…
— Посмотрим, — сказал Смолин, приятно улыбаясь. — Ты тут пока девушку пофантазируй, только в рамках, а я посмотрю…
Он бочком пробрался сквозь узкий проход за прилавок, вошёл в служебные помещения и прислушался. Уловив голоса, направился в свой кабинет.
Там наличествовали Шварц с Котом Учёным, трезвые и умытые, а третий, как раз что-то им увлечённо вкручивавший, завидев Смолина, вскочил и с превеликим энтузиазмом протянул руку:
— Очень приятно, Василий Яковлевич, наслышан… Максим. Рад познакомиться…
— Аналогично, — сказал Смолин, пожал протянутую вяловатую руку и уселся на своё место. — Костя говорил, вы нас собрались несказанными редкостями удивить…
Перед ним был типичный московский хлюст: напористость вкупе с расхлябанностью и в словах и во всей фигуре, свой в доску, видывал виды, но к дремучим таёжным жителям снисходителен настолько, что временами готов их признать чуть ли не ровней себе, апломба на четверых — а глаза, что характерно, честные-пречестные, и физиономия, пожалуй что, глуповатая, мы, мол, пороха не выдумаем, мы простецкие…
С прибауточками столичный гость принялся развязывать длинный свёрток, тщательно упакованный в мешковину посредством клейкой ленты — по внешнему виду о содержимом ни за что не догадаешься… На стол перед Смолиным легли казацкая шашка в ножнах («царских времён» — значительно прокомментировал Максим), японский сингунто идеальной сохранности и японский же клинок, но гораздо более старый и интересный — кюгунто, то есть армейский меч образца тысяча восемьсот восемьдесят шестого года — причём, судя по накладке рукоятки, сплошь покрытой узорами из листьев и японской вишни, принадлежал он не сопливому лейтенантику, а офицеру чином не ниже майора.