Антигона
Шрифт:
Клиос не утратил своей дикой красоты, и лицо его под шапкой черных вьющихся волос по-прежнему дышало непокорной свободой. Изменилась только улыбка: смягчилась горькая и жесткая складка — это был уже не тот загнанный мальчишка, кого гибель родителей и жестокие войны клана заставили было поверить, что терять ему больше нечего и надеяться тоже не на что. Ярость еще не покинула его — возможно, она его никогда и не покинет, — но теперь к этому мужчине пришла любовь, а расставшись с Эдипом, он уже в одиночку продолжил путь в трудах и озарениях своего искусства живописца. Теперь передо мной стоял мужчина, у которого
— Ты ею для меня и была, — проговорил он, целуя мои ладошки, — только благодаря тебе я отказался от преступления.
Мне очень хотелось поверить ему, но не совсем получалось.
Клиос отправился с бурдюком, который нам дала крестьянка, за водой, а я тем временем начала изучать свое отражение: нет, это уже не та тощая дылда-принцесса, которая не знает жизни, — десять лет назад эту принцессу захотел Клиос. Грусть написана на моем лице, скрытая усталость, еле заметная, сквозит во взгляде. Слишком многое пришлось мне пережить, когда я была еще совсем юной, — на моих глазах преобразился человек, которого я не знала. Теперь мне не хватало только жажды жизни, требовательной любви к ребенку, которого у меня не было, любви, которой я не смогла Клиосу дать и которая переполняла меня, не находя выхода. Меня напугало собственное отражение — я совсем не знала себя такой, я пережила громадную потерю и, возможно, стала безумна.
И когда слезы уже начали застилать мне глаза и готовы были брызнуть, на плечо мне легла Клиосова рука. Он стоял передо мной, предлагая встать на ноги, и улыбался, забыв недавнюю свою сдержанность. Он считал меня красивой и любил такой, какая я была. Я пришла в себя, радость снова открыла во мне свой источник, и Клиос, к счастью, не заметил того, чего мне не хватает. Он взял меня за руку, и мы медленно стали подниматься вверх по руслу ручья, который иногда, всхрапывая, рассыпался брызгами над камнями или падал вниз крошечными водопадиками. Так мы добрались до того места, где десять лет назад он построил плотнику, наверху которой теперь лежал букет свежих цветов и листьев папоротника.
— Видишь, — указал на букет Клиос, — это место стало священным: охотники и лесорубы оставляют здесь свои дары, веря, что это — обиталище их богов и богинь. Я пойду за хворостом для костра, а ты пока искупайся и надень белое платье, которое мне дала для тебя Исмена. Смотри, его я и нес в суме, которая все это время не давала тебе покоя. Давай не будем грустить, это наш последний вечер, завтра ты, как решила, отправишься в Фивы.
— Не я так решила… — с неожиданной резкостью возразила я.
Клиос промолчал. Только махнул рукой — ему этого не понять. А мне-то, мне — разве понять?
Клиос изменился; кажется, он что-то понял и не позволяет молчанию разделить нас. Он улыбнулся мне, и перед таким приглашением я не смогла устоять.
Пока Клиос собирал хворост, я выкупалась, и быстрая, ласковая, нагретая солнцем вода описывала
Клиос вернулся, неся на голове вязанку хвороста и с никогда не покидающей его естественностью, с громким плеском плюхнулся после меня в воду. Пока я разжигала костер, глаза мои, преисполненные счастья, неотрывно смотрели на это восхитительное тело, которое завтра снова будет существовать отдельно от меня, и продолжаться это будет так долго, пока — сегодня об этом невозможно и подумать — оно не обратится в прах.
Клиос вышел из воды, резко подпрыгнул, отряхиваясь, и сел рядом. Он был горд, что на мне белое платье, и даже не забыл восхититься поясом из плюща и цветов. Я протянула ему один из них. Он поднес его к губам, ему нравилась свежесть воды, вкусный запах лепешек, которые я пекла. И я восхитилась его новой для меня способностью жить настоящим, не терзая себя, как когда-то, ненавистью и презрением.
Я тоже позволила себе ни о чем не думать, открылась скромному счастью, но оно неумолимо росло вместе с тем легким плеском, что издавал этим вечером прозрачный ручей, перепрыгивая, как расшалившийся мальчишка, через плотнику.
Мы с аппетитом поели, и, когда Клиос спросил: «Ты думаешь иногда об Ио?» — я поняла, что он так же открыт, как и я, и доверчив.
— Каждый день. Когда я думаю о тебе, я думаю и о ней. Нарсэс сказал, что она первой отправила тебя к нам на помощь, когда Эдип решил идти в Афины.
Клиос ответил не сразу, как будто подводил итог долгим размышлениям.
— Ио — это жизнь, — наконец произнес он.
— Ты думаешь, я — гибель?
— Нет, Антигона, но ты хочешь взвалить на себя смертельный груз — груз своего опасного семейства. С Ио совсем не так. Случись опасность, она бросилась бы нас защищать, как олениха своих оленей. А в другое время жизнь для нее проста и легка.
— Вы танцуете вместе, Клиос?
— Нет. Ио поет, она происходит из клана музыки.
— Она поет, как Эдип?
— Нет, как Алкион, почти без слов.
— Если бы ты остался со мной, — не смогла промолчать я, — что бы делала Ио?
— Она взяла бы себе другого мужчину, — ответил он без колебания.
— Неужели правда?
— Ио любит меня, но есть еще дети, клан, скот. Она знает, что ей пришлось бы взять другого мужчину.
— Ио знает, какого? — удивилась я.
— Да, я тоже знаю его, это лучший мужчина клана.
— Тебе сказала это Ио?
— Она сказала мне то, что мне необходимо было знать, ровно столько.
В этот момент над верхушками деревьев всплыла луна, ее отражение вынырнуло из потемневшей воды, и диалог наш окутался мечтательным светом. Клиос замолчал и вопросительно взглянул на меня: я думала об Эдипе и о нашей ночи откровений, перед тем как мы пришли в Колон. Но мысли Клиоса были в другом месте.
— Когда мы бывали не нужны Эдипу и дорога не слишком утомляла нас, мы танцевали по вечерам, Антигона. Мы не были очень счастливы тогда, но и несчастливы мы тоже не были, нам не хватает друг друга теперь, когда мы расстались. Давай договоримся, что в последний вечер будем только счастливы.