Антиглянец
Шрифт:
– Это что? – спросил Канторович.
– Журнал, в котором я теперь работаю.
– Покажешь?
Он включил поворотник и выворачивал руль, глядя в боковое зеркало.
– Еще как покажу! – пообещала я.
В машине стало тепло, а я не могла согреться. У меня на коленях лежала куча льда.
Мы доехали до «Пушкина», пересели в его черную машину. На его территории было жарко, комфортно – ему комфортно, а я сжимала холодную глянцевую обложку и думала – как спросить. С чего начать разговор?
– Пробка в 12 ночи…
Интересно, с кем он возвращается домой в это время? С ней?
– Слишком много людей в Москве, – заметила я.
– Людей как раз мало. Народу до фига!
Опять молчание. Мы выбрались на набережную, и я решилась.
– Слушай, я хотела тебя спросить… Вопрос такой. Даже не знаю…
– Не тяни, а то я волноваться начинаю.
Я медлила. Я боялась произнести ее имя.
– Ален, давай уже, говори! А то я у тебя спрошу что-нибудь. Но это потом.
– Ты Настю Ведерникову хорошо знаешь?
Он резко повернулся ко мне. Я ждала, пытаясь справиться с волнением. В машине не было видно, как я покраснела.
Он снова вперился в дорогу.
– Знаю неплохо.
Замолчал.
– Ты презентацию ту имеешь в виду?
– Не только.
– Мне трудно будет тебе объяснить.
Это уж точно. Он становился все мрачнее. Я видела, как каменеет его лицо. Я с ужасом понимала, что права. Сейчас заставлю его признаться – и это конец. Объясняться мужчины не любят.
Я нашла 230 страницу.
– Ты это видел?
– Слушай, я газеты не успеваю смотреть! А ты хочешь, чтобы журналы… А что там?
– Прочти сам.
– Сейчас, что ли?
Мы ехали по метромосту. Было скользко.
– Лучше сейчас.
Он резко свернул к бортику. Нам отчаянно гуднули. Машина вильнула и остановилась.
– Что это?
– Статья про тебя.
– Да ты что, я герой глянца?
Он включил свет.
– Ого, точно я и… – И запнулся.
В машине повисла такая звенящая, такая хрупкая тишина. Я закурила – вторую сигарету за вечер. В ресторане мне курить не хотелось. А теперь надо было наполнить действием, движением, колебанием дыма эту натянутую до разрыва, до последней степени прочности кондиционированную тишину.
Я следила украдкой, как он скользит взглядом по строчкам, и его лицо мягчеет. Что он скажет? Он вдруг рассмеялся.
– Ты из-за журнала, что ли? Ой, господи, кто это все пишет? И ты в этом журнале теперь работаешь?
Он закрыл журнал и выключил свет.
– Это все, что ты можешь сказать?
– Ты хочешь объяснений, да?
– Хочу.
Я переступила через страх – пусть сейчас все скажет, и закончим на этом.
– Хорошо, если ты настаиваешь. Я Настю давно знаю, у нас общие друзья. Это все. Просто поверь. Здесь только одно точно – про джаз. Все остальное – бабские фантазии.
– Фотография есть еще.
Он развернулся ко мне:
– Алена, послушай, я каждый вечер где-нибудь бываю. И везде
– Да, но не про каждого такое пишут.
– Это фантомные боли незамужних редакторш. Кто где чей жених. Ты же сама у меня писатель – как ты можешь это всерьез-то принимать? Вы же для рейтинга всякую муру печатаете. Мне это понятно, и я не возражаю. Ты же умная моя девочка. А веришь всему.
Он мог убедить кого угодно. Вот почему он успешен в бизнесе – люди верят и добровольно отдают то, что не собирались сдавать ни в коем случае.
– При мне таких статей больше не будет. С непроверенной информацией про тебя.
– Обещаешь? Посмотрим!
Он бросил журнал назад. Нагнулся к моим коленям. Мне стало горячо. Я чувствовала жар его губ через пальто, или жар поднимался изнутри, прямо к его лицу. Он целовал мою левую руку, правая, не зная, что ей делать, вдруг сама собой нашла место – я погладила его по волосам. Он приподнял голову, я не успела откинуться назад, и мы столкнулись лбами. А потом все соединилось в одно – лица, губы, дыхание, тепло.
Так близко, когда теряется граница между моим и его.
Сколько это продолжалось – секунду или минуту, я не смогла бы посчитать.
– Не помню, когда я последний раз целовался в машине.
Я не заметила, когда это кончилось, но он уже вернулся в свои берега. Опять нас было двое. Но граница между двоими была нарушена, осталась легкая пунктирная линия. Через нее можно теперь спокойно ходить – туда-сюда.
– Ну что, поехали?
Я кивнула, я знала точно, куда мы едем.
Весь путь до моего дома мы молчали, как заговорщики. Я смотрела вперед, а он, наоборот, смотрел на меня.
– Следи за дорогой!
– Есть! – и он снова сворачивал голову, пренебрегая правилами безопасности. Пару раз резко тормозил – в опасной близости от чьих-то фар.
Мы остановились на дорожке возле моего подъезда.
Минуты молчания, которой я ожидала, не было.
– Пригласи меня на кофе?
– Кофе нет. Чай подойдет?
– Еще как!
Как легко все это говорить. Никакой неловкости.
Он кинул ключи Денису:
– Завтра в девять.
Чая у меня много. До утра хватит. Мы поднимались по лестнице – лифта в моей «хрущевке» нет.
– Как мне повезло!
– Почему?
– Иду сзади. А ты в юбке.
Он подталкивал меня, и я легче обычного перескакивала через ступеньки. Я взлетала.
В прихожей он позорно засуетился. Начал доставать из карманов ключи, телефон, бумажник, туго набитый разноцветным пластиком.
– Куда сдавать оружие и ценности?
– Клади сюда.
Черная кредитка American Express Centurion нашла свое место на тумбочке из ДСП, знавшей худшие времена. Это был ее звездный час.
– Где у тебя руки моют?