Антиглянец

Осс Наталия

Круг замкнулся. Все, как тогда на Лазурном Берегу, только с поправкой на бюджет. Бурашка, не «Бентли»… Но тот же ужас и страх. Я достала из мертвого салона кофту – мне стало холодно, несмотря на жару. Вытащила сумку, набитую ледяными осколками стекла, нашла зеркало, заглянула… Королева ледяного гламура. Ледяная стерва. Я. Кошмар… Слава богу, что меня не было рядом, когда он убил мою Бурашку.

Я села рядом с остывающим трупиком машины, прямо на землю, в пыль, и заплакала. Прошлое умерло, будущего у меня не было…

Патрульная

машина доставила меня на дачу в три часа утра.

– Алена! – мама выбежала в лес. – Дочка, что случилось?!

– Мама, мама! Я не знаю, что мне теперь делать… Что со мной вообще теперь будет…

Ночью она гладила меня по голове, пока я не уснула, пока не провалилась в тупой болезненный душный рассвет.

– Доченька, с днем рождения!

Я открыла глаза.

– Поздравляю тебя! – Мама стояла надо мной с розами. Срезала свои любимые цветы. А что, сегодня уже воскресенье?

– Ты сутки спала. Уже лучше выглядишь, Аленушка, вот что значит выспалась. Папа скоро проснется, и мы тогда тебе подарок вручим.

Больше мы ни о чем не говорили, я все сказала маме той ночью.

Позавтракали. Я ушла загорать под яблони. Смотрела на облака. Когда мне было двадцать с лишним, время плыло медленной лебединой двойкой, теперь, когда в моей жизни обосновалась пузатая трешка, оно щелкало, как взбесившийся счетчик в такси… Да, ладно, не буду об этом думать. Ни о чем не буду.

Отец встал к двенадцати. Они торжественно выдали мне деньги в конверте, на котором каллиграфическим папиным почерком было аккуратно выведено: «Дорогой Аленушке в день 33-летия. Наш скромный вклад в исполнение твоей мечты».

– Вы с ума сошли, вы сколько, вы откуда…

– Все нормально, дочка, добавишь на новую машину, – сказал отец.

Сейчас заплачу. Я расцеловала их. Никого у меня нет, кроме них. Слезы я спрятала за стеклами темных очков.

– Доченька, мы же тебя очень любим.

– А я вас.

– Главное, чтобы ты об этом помнила, когда мы с отцом состаримся, – слава богу, мама была в порядке.

Сегодня вечером позвоню Ане, возьму отпуск на три дня хотя бы. У меня нет сил на Москву. Мне надо припасть к земле. Заземлиться, чтобы перестало хотя бы бить током.

– Олейниковых приглашать? Марина рвется, – спросила мама.

– А Света? – Я поняла, что очень хочу ее видеть. Все-таки мы с Олейниковой потратили четверть века на то, чтобы любить, жалеть и понимать друг друга. – Знаешь, может, ты права была насчет нее. Я сегодня даже подумала, что она завидует. Мы в пятницу передачу твою смотрели вместе…

– И что?

Удивительно, что мама ничего не сказала мне про передачу той ночью. Значит, очень испугалась за меня. И очень любит.

– Ну… Марина сказала, что ты стала развращенной, что эта среда, она тебя поглотила. Ну, ты же ее знаешь.

– А что сказала Светка?

– Ну… Я вчера, когда

ты спала, им про аварию рассказала. А Света… Она говорила, что так и знала, что этим кончится. Что она тебя предупреждала насчет этих связей, и ты сама вино­вата…

Вот поэтому бабы ничего и не добиваются в жизни. Мужчины умеют объединяться, отставлять личное ради общих интересов. Женщины конкурируют до смерти. Нет у меня больше подруги Олейниковой.

– Алена, мы тут подумали с отцом, может, тебе лучше пока уехать. Не потому, что нам это… неприятно. Но все соседи передачу смотрели, говорят теперь про тебя… Доченька, я боюсь, что для тебя будет болезненно, если кто-то из соседей напомнит… И, может быть, он тебе позвонит в редакцию, мало ли как бывает.

– Он никогда больше не позвонит.

– Давай не загадывать.

С дачи я возвращалась на последней электричке. После шампанского и торта. Надо было уехать. Я знала, как сейчас больно родителям. Их оскорбляли эти слухи, они-то думали, что я хорошая. Вынести две боли – за них и за себя – это было слишком. В электричке напротив меня целовалась парочка. Я всегда раньше морщилась – неужели нельзя дома? А теперь поняла, что они правы, эти два часа в электричке – и есть жизнь. Стоит потратить ее на любовь, а не на ненависть.

– Аленыч, ты звезда! – Островская, Василенко и Лейнс встречали меня у порога. – Это супер! Ну расскажи, расскажи, какой он. Пол-Москвы уже позвонило. Офигенно, Алена!

То, что было позором – для мамы, меня, для Канторовича, – здесь расценивалось как доблесть. Вот так, я жила в мире перевернутых ценностей и, упав вниз, оказалась наверху.

– А у него какой? Ну, ты понимаешь… Хорошо трахается? Ведерникова сказала, что она вас познакомила, – Лия меня обнимала, трогала. Тоже хочет подцепить молекулы звезды?

– Не надо мне про Ведерникову, ладно? – Я села и закрылась бумажками.

– Ален, ты чего? – Островская насупилась.

– Ничего, машину разбила.

– А… А сама?

– Сама в порядке.

Девицы упорхнули сплетничать и пить чаи.

Начальства не было. Кроме меня. Но меня тоже больше не было.

Подошла Вера, погладила меня по плечу:

– Держись, все будет хорошо!

Волкова приехала после обеда.

– Борисова, ко мне! – к ноге, надо было сказать. Я подняла на нее глаза…

Она тут же поправилась:

– Зайдите ко мне, Алена!

Молодец, а то я могу и укусить.

Потащилась к Волковой.

– Алена, всех отправляйте в отпуск на месяц! Объявляем технологический перерыв, – только сейчас я заметила, что она выглядит хуже меня. И одета в какую-то робу. Куда подевались корсеты Кавалли?

– А как же номер?

– Сентябрьского номера не будет. С завтрашнего дня все гуляют. Отпуск неоплачиваемый.

– Но, Аня…

– Алена, вопросов не надо сейчас! Все.