Антиджихад
Шрифт:
Усевшись за руль своего «Лексуса», Антон посмотрел на часы.
– Думаешь, еще рановато? – спросил Данила, устраиваясь рядом.
– Нет, – Антон завел двигатель. – У меня офицера из госпиталя сегодня выписывают в районе одиннадцати.
– Меньшикова, что ли? – посвященный почти во все дела и проблемы группы контрразведчик выжидающе уставился на Антона. – Собираешься сразу озадачить?
– Хочу его подключить к этому делу, – подтвердил Антон. – Пусть помотается по отдаленным районам.
Развернувшись, они выехали со двора.
Безрезультатно навестив
Первый этаж старинного, дореволюционной постройки дома пестрел рекламами различных фирм.
– Если бы немцы взяли Москву, здесь бы обязательно разместили какой-нибудь штаб, – поднимаясь по лестнице, выдвинул предположение Антон. – Или подразделение связи.
– Почему так решил? – шедший сбоку Данила удивленно посмотрел на товарища.
– Я был в архитектурном институте, там архив. Изучил коммуникации тех лет, подъездные пути, наличие бомбоубежищ и подземных тоннелей. У связистов скопировал линии связи. И на основании всех нюансов, поставив себя на место человека, который в те времена занимался этим вопросом, составил перечень объектов, которые не должны достаться врагу.
– Понятно.
Оказавшись перед двустворчатыми, давно некрашеными дверями, он надавил на кнопку звонка.
Двери открыл кучерявый подросток.
– А почему не спрашиваешь, кто пришел? – улыбнулся Данила.
– Бабушка говорит: «Нам боятся некого, все равно у нас брать нечего», – паренек шмыгнул носом.
– Николаша! Кто там? – раздался старческий женский голос.
Данила потрепал паренька по голове и, отодвинув его в сторону, прошел в коридор.
Навстречу из кухни, вытирая полотенцем руки, вышла преклонного возраста женщина.
Близоруко щурясь, она остановилась.
– Шпак Таисия Андреевна? – на всякий случай уточнил Антон, заранее заглянув в список.
– Она самая, – подтвердила женщина.
– Меня зовут Антон, – представился Филиппов, – а моего товарища Данила, – он посторонился, предоставив ей возможность получше разглядеть стоящего позади Линева. – Вы можете уделить нам несколько минут?
– Вы что, из социальной службы? – женщина улыбнулась. – Ребята, я бывший прокурор этого района. Так что покажите для начала свои документы.
– Нет, – Линев вынул из кармана удостоверение. – Мы сотрудники ФСБ.
Женщина подошла ближе, по пути щелкнув выключателем, и посмотрела на развернутое удостоверение.
– Странно, – она недоверчиво взглянула на Данилу, потом на Антона. – Проходите.
Проводив посетителей в просторную кухню, женщина усадила гостей за стол.
– Чем же я могу вам помочь? – выключив газ, спросила Таисия Андреевна.
– Вы проживали здесь в сорок первом году?
– Да, – кивнула она, продолжая стоять у плиты. – Мне тогда было тринадцать лет.
Во избежание паники руководством «Анаконды» было принято решение ничего не говорить о тротиле. Не подходила версия и с историческими ценностями. Люди попросту могли скрыть, что
– Видите ли, когда немцы подошли к Москве, Политбюро приняло решение по всей столице устроить тайники для работы подполья, на случай ее сдачи, – стал пояснять Данила. – Там были печатные станки для листовок, продовольствие, радиостанции и даже оружие. Прятали в основном в подвалах, замуровывая в стены. Вы ничего, связанного с подобными работами, не припоминаете?
– А как же, – ошарашила посетителей бабулька. – Такое разве забудешь? У меня отца за эти ящики в Сибирь отправили. Там и сгинул.
– Как это? – Антон напрягся. – Расскажите поподробнее.
Лицо бабульки стало грустным. Пройдя к столу, она села на краешек табурета и, с шумом переведя дыхание, отрешенно глядя в пол, всхлипнула:
– Мой отец до начала тридцатого года работал врачом. Как-то у них в клинике скончалась жена известного по тем временам человека, – она махнула рукой, – сейчас уже не важно, какого именно. – Несмотря на то, что отец никаким боком не касался ее лечения, этим занимались другие, как сейчас говорит мой внук, он также «попал под раздачу». Выйдя в сороковом, устроился дворником, у нас во дворе. Когда началась война, на фронт его не взяли из-за очень слабого здоровья. Он страдал болезнью легких, которую, кстати, заработал в лагерях. Здесь, – она обвела взглядом кухню, – кроме нас жили еще четыре семьи. Свои инструменты он хранил в кладовке, которую сам и построил прямо в подвале дома.
В начале сентября, а работал он допоздна, около полуночи в дверь постучали. Какой-то военный привел отца, держа за локоть, и со словами «не суй свой нос куда не следует», грубо втолкнул в коридор. В комнате папа рассказал, что когда закончил работу и пришел к подвалу, чтобы оставить там метлу и лопату, то увидел, как военные сгружают туда какие-то ящики. Каждый с трудом несли по четыре человека. Рядом, под присмотром конвойного, двое арестантов в большой бадье мешали цемент.
Он спокойно прошел вниз. Посреди комнатушки увидел открытый люк. Он и раньше обращал внимание на квадратную крышку, считая, что там канализация. Отец удивился и подошел к своей каморке. Едва собрался ее открыть, как этот военный увидел его и стал кричать, обзывать нехорошими словами.
Отец пытался объяснить, что он попросту хотел поставить на место инструмент и идти домой. Однако тот и слушать не пожелал. Спросив адрес, он схватил его и поволок прочь. Уже на улице пригрозил расстрелом солдату, который стоял у входа с винтовкой. Потом дошел с папой до дверей нашей квартиры и, убедившись, что тот не обманул его, ретировался.
Мы думали, что все на этом и закончится, и легли спать, – она смахнула скатившуюся по щеке слезу, – а под утро в двери громко постучали. Трое сотрудников НКВД ворвались, как только мама открыла дверь. Они, грубо толкая в спину того военного, который накануне привел отца, прошли в нашу комнату, где, показав пальцем на полуодетого отца, задали военному единственный вопрос: «Этот?»