Анна-Мария
Шрифт:
— Если что где зашевелится, — шепнул Жозеф, — тряхни лестницу.
Он мигом вскарабкался по прислоненной к слуховому окну лестнице — ловкий, как обезьяна… Сверху до слуха Анны-Марии донеслось крепкое словцо. Что случилось? Должно быть, стукнулся обо что-нибудь. Затем белая рубашка исчезла. Запрокинув голову, Анна-Мария ждала. Сердце у нее бешено колотилось: а вдруг кто-нибудь придет?.. Лестница слегка задрожала, она увидела белую руку Жозефа. Что ей делать? Анна-Мария подобрала юбку и тоже полезла наверх.
«Оно здесь!» — послышался возбужденный шепот Жозефа, когда Анна-Мария была еще только на полпути. Она
— Только бы не поджечь домишко… А черт! Обжегся! — Он отшвырнул спичку и зажег другую. — Иди… Только тихонько, вдруг внизу кто-нибудь есть…
Чердак был почти доверху набит сеном. Жозеф передал спички Анне-Марии; она светила, а он раздвигал сено: показались черные костыли автоматов.
— Полно! Полным-полно! Все сено нашпиговано… По-моему, здесь не меньше двух тонн… — шептал он.
— Идем отсюда, — сказала Анна-Мария.
Ей хотелось только одного — уйти! Но Жозеф рылся и, запуская руки в сено, вытаскивал гранаты, револьверы.
— Эх, сволочье! — ругался он. — Эх, сволочье!
Анна-Мария потянула его за руку.
— Иду, иду…
Они соскользнули с лестницы, промчались по пустырю, пролезли под колючей проволокой… Еще несколько сот метров они бежали во весь дух, потом Анна-Мария остановилась, прижав руку к сердцу… Теперь они спокойно зашагали по тропинке, которая шла сперва вверх, а затем спускалась к заброшенной ферме. В ложбине, где она пряталась, застоялся неподвижный воздух знойного дня… Анна-Мария и Жозеф присели на большие камни, прислонившись к полуразвалившейся стене. Им нужно было передохнуть, собраться с мыслями.
— Ну, а дальше что? — спросила Анна-Мария. — Что мы можем сделать? Теперь я уверена, что покушение — дело их рук, но как, по-твоему, это доказать? Можешь ты мне объяснить, зачем ему склад оружия?
— Чтобы стрелять в нас! Очень просто! Для гражданской войны, вот для чего!..
Каждый раз, встречая подтверждение тому, что она считала лишь собственным бредом, Анна-Мария испытывала потрясение.
— Но если мы заставим следователя заинтересоваться складом оружия — может быть, он все-таки выпустит Робера и Тото?
— Нет, — ответил Жозеф, и голос его жестко прозвучал в темноте. — Раз в дело замешаны Феликс и Лебо, надеяться не на что. Напиши полковнику Вуарону, Барышня, он знает, что предпринять, а мы, сама понимаешь, не можем разобраться, мы только все дело угробим, да еще заодно и Робера… Ох и разочарован же я, Барышня, и разочарован же я…
На этот раз «разочарование», по-видимому, относилось к жизни вообще.
Оба уныло и грустно молчали.
— Поздно уже! — сказала Анна-Мария.
Они вытащили велосипед, молча добрались до дороги. Жозеф посадил Анну-Марию на раму; нельзя сказать, чтобы это был удобный способ передвижения. Когда Анна-Мария позвонила в гостиницу, было уже совсем поздно.
Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл ей и, увидев Жозефа, решил, что эта женщина — просто истеричка!
В Париже все было закрыто на летние каникулы. Белые квадратики на опущенных шторах сулили в сентябре открытие нового сезона. Толпа на улице состояла из сирот, из людей, которых принесли в жертву,
Франсис — первый любовник — и Жако сидели на террасе «Юнивера», на площади Комеди Франсез. Довоенных деликатесов здесь не подавали, но, по крайней мере, на вас не косились, если вы отказывались от суррогатов и не желали пить вин, не соответствовавших своим этикеткам. Возбужденные внезапным появлением солнца, которое летом 1946 года было таким же редким гостем, как золотые луидоры, люди непрерывным потоком текли мимо кафе.
— Мы — забракованный товар, — заговорил Франсис, он был не в духе после неудачной репетиции. — Все в отпуску, ни одной собаки в Париже не осталось! Люсетта уехала развлекаться в Швейцарию; я не знаю даже, где мне питаться, все рестораны закрыты. …Ну, а ты, как ты живешь? Тебя совсем не видно…
— Работы много, дружище, не управиться… А сейчас прибавилось еще одно затруднение: мне необходимо съездить к Анне-Марии выяснить, что с ней, она по неосторожности впуталась в какую-то неприятную историю… А у меня, как на грех, ни минуты времени…
— Любовника завела? — насмешливо спросил Франсис.
— Опять ты за свое! За что ты на нее сердишься, чем она тебе досадила? Возможно, она и завела любовника, но тогда я бы не сказал, что она впуталась в неприятную историю… Представь себе, она напала на след чего-то, на мой взгляд, очень интересного, но чрезвычайно опасного…
— Так она и написала тебе?
— Да, написала, а с ней это бывает не часто… Она в П… По-моему, поехала туда, чтобы вспомнить былое, это своего рода паломничество… Гибель Рауля Леже ее потрясла. Этот парень был злым гением всех женщин. До сих пор неясно, какую роль он сыграл в самоубийстве Женни… Анна-Мария была очень близка с ним. Если бы ты видел ее после смерти Рауля! Так вот, она вернулась в тот самый поселок, когда там произошел один из тех случаев, каких сейчас во Франции немало; только на этот раз все развернулось у нее на глазах и в поселке, где она всех знает… Она встала кому-то поперек дороги, и боюсь, как бы ее не раздавили. Ведь и мне этот уголок хорошо знаком, там есть люди, примазавшиеся к Сопротивлению и готовые на все…
— Странная женщина, — задумчиво произнес Франсис… — Она и в самом деле меня раздражает. Эта примерная мать семейства, мещаночка с улицы Рен, периодически превращается в женщину без страха и упрека и орудует автоматом! Меня она раздражает.
Жако смотрел в окно, на лице его застыло какое-то неопределенное выражение… Он думал об отношениях между людьми, о том, что чужая душа — потемки, да и не только чужая… Франсис — красивый парень, ничего не скажешь, очень красивый… Было ли что-нибудь между ним и Аммами в ночь иллюминации?.. Так он никогда и не узнает. Анна-Мария… ее внимательные и спокойные глаза, контраст между необычайно тонкой талией и грудью… Да, да, именно этот контраст… Прежде он никогда об этом не думал…