Анка
Шрифт:
По дороге Павел заехал к Бирюку. Тот уже спал. Павел легонько постучал в окошко. Бирюк впустил его. Павел в потемках сунул ему пачку денег.
— Это тебе за Силыча. Помянешь грешную душу старика… Только что отвез Анку в ее курень. Задабривай Акимовну, она любит Анку, и Анка, конечно, будет с ней откровенной. Если она замыслит побег…
— Ясно, — перебил Бирюк.
— Действуй.
— А сколько тут? — Бирюк похлопал ладонью по деньгам.
— На твой век хватит. Мало будет, добавим, — и Павел шагнул через порог.
За его спиной загремел дверной
Тимофея Белгородцева вызвали в контору, выдали ему документы, деньги, проездной билет до Мариуполя и пожелали счастливого пути.
— Значит, я вольный теперь казак? Могу ехать домой? — спросил Тимофей.
— Куда хотите. Вы отбыли положенный вам срок наказания и теперь свободны. А хотите — оставайтесь у нас работать вольнонаемным.
— Нет уж, поспешу домой! К морю, как магнитом, тянет!..
О начавшейся войне Тимофей узнал в поезде, следовавшем из Архангельска в Москву. Убедившись в том, что гитлеровская Германия действительно напала на Советский Союз, Тимофей перекрестился, сказал про себя:
«Слава богу. Вот и конец настал Советам. Германец си-и-льный! Сомнет большевизму…»
Две недели протолкался Тимофей в Москве на Курском вокзале. По всем железнодорожным магистралям с востока на запад и с запада на восток бесконечными вереницами шли воинские эшелоны и санитарные поезда, забивая все пути узловых и промежуточных станций. Тут уж было не до пассажиров. Война!..
Через Тулу, Орел, Курск, Харьков с большими трудностями добрался Тимофей до станции Лозовая и надолго осел там. В драке за место на крыше вагона его сбросили на перрон, и он сильно ушиб себе обе ноги.
Белгородцева подняли железнодорожники, отнесли в больницу.
Немцы бомбили Лозовую. Сотрясались стены больницы, звенели и сыпались оконные стекла. Больные в страхе покидали палату, расходились и расползались, кто куда, и только один Тимофей лежал не шевелясь на койке, улыбался в рыжую, тронутую сединой бороду, не переставал шептать:
— Конец большевикам. Конец…
Вскоре немцы заняли Лозовую. Как-то в палату вошел гитлеровский офицер с переводчицей.
— Кто есть эта борода? — спросил офицер.
Тимофей достал из-под подушки документы. Девица пробежала глазами справку, объяснила офицеру по-немецки:
— Бывший заключенный. Освобожден после отбытия десятилетнего срока наказания…
— О-о! — перебил офицер переводчицу, сочувственно качая головой.
— … в июне месяце, — закончила переводчица.
— Пострадавший от большевизмы, — вставил Тимофей.
— О-о! Большевики? Тюрьма? О-о, борода… — и он легонько похлопал Тимофея по плечу. Мол, свой человек.
Три месяца немецкий врач лечил Тимофея. Наконец ноги его настолько окрепли, что он выписался из больницы и отправился в путь. Через двое суток — где поездом, а где на попутной машине — Тимофей добрался до Мариуполя. Посмотрел на море, раздувая ноздри, вдохнул соленый йодистый его запах, и впервые за все десять лет ссылки радостно засветились его глаза.
— Вот оно… родное…
А
— Вот теперь свободно порыбалит вольный казак. Сызнова атаманствовать буду. Держись, голытьба. У Тимофея Белгородцева кулак еще крепкий…
Снег валил крупными хлопьями. Шквальный ветер крапивой обжигал лицо. Море штормило, но уже начинало замерзать у берега. Глядя на ледовый припай, Тимофей потирал руки, думал:
«Скоро на подледный лов пойдем. Уж поатаманю всласть… А как там без батьки хозяйнует Пашка? Эх, сукин сын… Отца родного упек… Погоди, я из тебя вытряхну твою поганую душонку», — и он, забросив на спину котомку и опираясь на железную трость, пустился в хутор пешком.
Пройдя километров пять, Тимофей остановился, посмотрел на мутное небо. Начиналась метель.
«А что, ежели снегом занесет? Разве воротиться?» — и Тимофей обернулся, услышав позади себя шум мотора. По дороге бежала грузовая автомашина.
«Как раз в мою сторону», — обрадовался Белгородцев и поднял руку.
Машина даже не замедлила хода, промчалась мимо.
«Надо было бы в городе договориться, — подумал Тимофей, — вот и подъехал бы, — потом решительно махнул рукой: — Э, дойду пешком. Места не чужие, с детства знакомые».
Но вскоре подвернулась вторая машина, шофер оказался сговорчивым, и через час Тимофей уже стоял на пригорке, смотрел вниз на хутор и не узнавал его: от множества новых построек — Дома культуры, школы, медпункта, помещения сельсовета и конторы правления колхоза, добротных куреней — рябило в глазах. А на хуторской площади, дрожа под порывами ветра, тянулись вверх оголенные молодые деревца акации, тополя, карагача, эвкалипта.
Тимофей усмехнулся.
«Что ж, благодарствуем, колхознички, за старание. Теперь можно будет хутор в станицу преобразовать. А кому же быть станичным атаманом, как не мне?»
С такими радужными мыслями вошел Тимофей в хутор и направился прямо к своему куреню.
«Цел ли?..»
Рубленый курень на высоком кирпичном фундаменте был цел. Стояли на месте и тесовые массивные ворота. Тимофей открыл калитку, окинул жадным взглядом двор. Все было в порядке. Только вместо дрог под сараем стояла рессорная пролетка.
Тимофей, с трудом подымая отяжелевшие ноги, медленно взошел по ступенькам на крыльцо. И только занес руку, чтобы перекреститься перед тем как войти в курень, распахнулась дверь, на пороге встал вислоухий полицай. Из-за его спины выглядывал другой, дымя цигаркой.
— Поворачивай оглобли, — сказал вислоухий. — При новом порядке милостыню просить не разрешается.
— О какой милостыни ты гутаришь?
— А что тебе надо тут?
— А чего ты здесь ищешь? Я в свой курень пришел.
— Что-о-о?
— В свой курень, говорю, пришел, — повторил Тимофей.
Вислоухий переглянулся с приятелем, и оба разразились неудержимым хохотом.
— Хозя-а-а-ин сыскался. Ох, уморил!..
— Чего зубоскалишь? А ну, отойди в сторону, — рассердился Тимофей.