Английский пациент
Шрифт:
– Она была сильно ранена, и вы не могли взять ее с собой?
– Да. Единственной возможностью спасти ее было оставить ее там и пойти одному за помощью.
В пещере, после всех этих месяцев разлуки, одиночества и гнева, они опять были вместе, опять разговаривали на языке любви, отметая границы, которые сами воздвигли между собой, повинуясь законам общества, в которые ни один из них не верил.
Тогда в ботаническом саду она ударилась виском о столбик ворот в порыве решительности и ярости. Она была слишком горда, чтобы быть тайной любовницей. В ее мире
– Я еще не скучаю по тебе.
– Будешь.
За время их разлуки он ожесточился и стал независимым. Он избегал ее общества. Не выносил ее спокойного вида, когда она смотрела на него. Звонил им, разговаривал по телефону с ее мужем и слышал в трубке ее отдаленный смех. В ней было то особое очарование, которое привлекало многих. За это он тоже ее любил. Но теперь он уже ничему не доверял.
Он заподозрил, что у нее появился другой любовник. Каждый ее жест казался ему обещанием. Однажды в холле она схватила Раунделла за лацканы пиджака и потрясла его, со смехом говоря что-то при этом, а тот пробормотал что-то в ответ. Он следил за ними в течение двух дней, чтобы убедиться, что между ними ничего нет. Он больше не верил в ее последние ласки и нежности. Он допускал только два варианта: или она с ним, или нет. Она была не с ним. Если она передавала ему бокал с напитком, он не принимал его. Если за обедом она показывала на вазу, в которой плавала лилия из Нила, он демонстративно отворачивался. У нее появились новые хорошие друзья, в круг которых не входили ее муж и он. И он мог объяснить, почему, ибо хорошо знал человеческую природу: если женщина расстается с любовником, она почти никогда не бывает снова так же близка с мужем.
Он купил тонкую папиросную бумагу и вклеил несколько страниц в «Истории», туда, где были описания войн, которые его совсем не интересовали. Он записал все аргументы, которые она могла иметь против него, пытаясь быть объективным, посмотреть на себя со стороны, увидеть себя ее глазами.
В конце августа, как раз перед войной, он отправился в последний раз на плато Гильф-эль-Кебир, чтобы свернуть базовый лагерь. Ее муж должен был забрать его. Мужчина, которого они оба любили – до того, как полюбили друг друга.
Клифтон прилетел в Увейнат вовремя, точно в назначенный день. Шум его самолета нарушил покой затерянного оазиса. Он летел так низко, что воздушной волной срывало листья с акаций. «Мотылек» скользил над впадинами и выемками местности, а он стоял на вершине огромного камня, обозначенного синим брезентом. Затем самолет устремился к земле, направляясь прямо на него, и упал, врезавшись носом в песок метрах в пятидесяти от камня. Из-под шасси выбивалась голубая полоска дыма. Огня не было.
Видно, ее муж обезумел. Решил покончить сразу со всем треугольником. Убить себя. Убить ее. И убить его – либо подмяв его (если удастся) обломками самолета, либо тем, что теперь не было выхода из пустыни.
Но она не умерла. Он вытащил ее из самолета, из его мертвой хватки, из последних объятий законного супруга.
– Почему ты так ненавидел меня? – шепчет она ему в Пещере Пловцов, превозмогая боль от ранений. У нее сломано запястье,
– Ты же оставила меня в парке Гроппи.
– Потому что ты не хотел меня.
– Потому что ты сказала, что это убьет твоего мужа. Ведь вот, так и случилось.
– Сначала ты убил меня, ты убил во мне все. Поцелуй меня, пожалуйста. Хватит защищаться. Поцелуй меня и назови меня по имени.
Их тела встретились, вместе с их запахами, в безумном желании забраться под эту тонкую оболочку плоти языком или зубами, как будто они могли там ухватиться за характер, за норов и во время слияния выдернуть его прочь из души партнера раз и навсегда.
Сейчас ее руки не посыпаны тальком, а бедра не смочены розовой водой.
– Ты думаешь, что ты борец с предрассудками, но это не так. Ты просто отступаешь от того, что не можешь иметь, или находишь замену. Если тебе что-то не удается, ты отворачиваешься и переключаешься на другое занятие. Ты неисправим. Сколько женщин у тебя было? Я ушла от тебя, ибо поняла, что не смогу тебя изменить. Иногда ты стоял в комнате такой тихий, такой спокойный и молчал, как будто самым большим предательством по отношению к себе было приоткрыть еще один лучик, еще один уголочек своего характера.
Мы разговаривали в Пещере Пловцов. Мы были на расстоянии всего двух градусов широты от Куфры, которая могла дать нам безопасность.
Он замолкает и протягивает руку. Караваджо кладет в темную ладонь таблетку морфия, и она исчезает во рту пациента.
Я пересек пересохшее озеро и пошел к оазису Куфра, сгорая днем от жары, а ночью замерзая от холода. Геродота я оставил с ней, в пещере. А через три года, в сорок втором, я нес ее тело на руках, словно доспехи рыцаря, к спрятанному самолету.
В пустыне средства к выживанию спрятаны под землей – пещеры троглодитов, вода, которая прячется в растении, оружие, самолет. На долготе 25, широте 23 я начал копать, разгребая брезент, и постепенно из песка появился самолет Мэдокса. Это происходило ночью, но даже в холоде я покрывался потом. Я взял керосиновый фонарь, поднес его к ней и присел рядом. Двое любовников в пустыне – под звездным или лунным светом, я уже не помню. Где-то далеко была война.
Самолет постепенно вырастал из песка. У меня не было еды, и я обессилел. Брезент был таким тяжелым, что я не мог его выкопать и просто разрезал его.
Утром, поспав часа два, я взял ее на руки и посадил в кабину. Я завел мотор, и тот огласил пустыню своим рокотом. Мы тронулись, а затем заскользили в небо. С опозданием в три года.
Он молчит. Глаза смотрят в одну точку.
Он теперь видит самолет. Медленно, с усилием машина отрывается от земли, мотор пропускает обороты, как иголка стежки. После стольких дней молчания трудно терпеть этот шум. Из ее блузки вылезла ветка акации. Сухая веточка. Сухие косточки. Он смотрит вниз и видит, что горючее намочило его колени. Как высоко он над землей? Как низко он в небе?