Англичанка
Шрифт:
Когда она договорила, послышался звук шагов. Обернувшись, Габриель заметил пожилую пару: мужчина, лысый — если не считать похожего на тонзуру венчика волос — и в тонированных очках; женщина — немного моложе спутника — с путеводителем по музею. (Буклет она раскрыла наобум.) Пара молча, будто роботы, переходила от картины к картине, задерживаясь у каждой лишь на несколько секунд. Подождав, пока они скроются в смежном помещении, Габриель отвел мисс Кук вниз, а затем — в просторный внутренний двор. В теплую погоду лондонцы — кто работал в офисных зданиях вдоль Стрэнда — обожали
— Вы написали хорошую статью о Мадлен, когда она исчезла, — сказал Габриель, пока они прохаживались вдоль периметра двора.
— Я и сейчас готова подписаться под каждым словом. Мадлен была невероятно собранной и уверенной для человека с ее происхождением и воспитанием. — Репортерша задумчиво нахмурилась. — Когда она пропала, ее мать вела себя очень странно. Обычно, если у человека пропадает родственник, он теребит прессу только так, а мать Мадлен молчала. Закрылась ото всех. И вот она словно исчезла с лица земли. Как и брат Мадлен.
— В каком смысле?
— Когда я собирала материал, — репортерша кивнула на карман, в котором у Габриеля лежала статья, — никто из них не ответил. Я звонила, звонила им домой — все без толку. Потом не выдержала и лично поехала в этот чертов Эссекс. Буквально сидела у них под дверью, ждала. Сосед сказал, что с самых похорон семью Хэрт никто не видел.
Габриель не ответил. Мысленно он прикинул, сколько ехать из центра Лондона в Бейзилдон, что в Эссексе, вечером, когда всюду пробки.
— Я уже прилично наговорила, — напомнила Саманта Кук. — Теперь ваша очередь. На что, черт возьми, великому Габриелю Аллону сдалась мертвая англичанка?
— Боюсь, пока я не могу открыться.
— А когда сможете?
— Там видно будет.
— Вы же понимаете, — с вызовом произнесла Саманта Кук, — что одно только ваше присутствие в Лондоне, все эти расспросы, это уже материал для статьи.
— Верно, — признал Габриель. — Однако вы не осмелитесь написать что-либо или хотя бы упомянуть о нашем разговоре.
— Это почему же?
— Я не поделюсь с вами материалом для статьи куда более захватывающей.
Улыбнувшись, Саманта Кук взглянула на часы.
— Могла бы целую неделю с вами болтать, но мне пора. Надо подготовить статью для завтрашнего выпуска.
— О чем она?
— «Волгатек-Нефтегаз».
— Российская энергетическая компания?
— Впечатляет, мистер Аллон.
— Стараюсь следить за новостями. Здорово помогает в работе, знаете ли.
— Ну еще бы.
— Так о чем пишете в статье?
— «Зеленые» недовольны предстоящей сделкой, предсказывают обычные в таком деле беды: выбросы нефти, таяние полярных льдов, угроза затопления прибрежных строений в Челси… Им плевать, что сделка принесет миллиарды долларов лицензионных сборов и обеспечит работой несколько сот тысяч шотландцев, которые иначе пропадут.
— Держитесь золотой середины?
— Как обычно, — улыбнулась Саманта Кук. — Источники утверждают, что сделка — детище Джереми. Последний крупный замысел
— Какими?
— «Без комментариев».
Репортерша оставила Габриелю визитку, пожала ему руку и вышла через сводчатую арку на Стрэнд. Габриель выждал еще пять минут и только потом воспользовался тем же выходом с внутреннего двора галереи. На улице он сразу приметил пожилую пару — старички ловили такси. Пройдя мимо них, не поднимая головы, Габриель направился в сторону Трафальгарской площади, где на двухминутку ненависти собралась тысяча протестующих против Государства Израиль. Забурившись в толпу, Габриель стал медленно проталкиваться сквозь нее, то и дело оборачиваясь — проверяя, не идет ли кто за ним. Наконец ливень разогнал демонстрантов — те разбежались в поисках укрытия. Габриель примкнул к группе пропалестински настроенных актеров и художников, что направлялись в бары Сохо, однако на Чаринг-Кросс-роуд отстал от них и спустился на станцию метро «Лестер-сквер». Шагнув на эскалатор, он достал сотовый и позвонил Келлеру.
— Нужна тачка, — быстро произнес он по-французски.
— Куда едем?
— В Бейзилдон.
— Зачем?
— Расскажу по дороге.
34
Бейзилдон, Эссекс
Город построили после Второй мировой, в ходе программы расселения переполненных трущоб Лондона и Ист-Энда, пострадавших во время бомбежки. В результате появился Новый город, который окрестили городом без истории, души и иной цели — кроме как размещение рабочего класса. Его деловой центр — городской торговый центр — стал шедевром неосоветской архитектуры. Как и дом-башня, похожий на гигантский ломоть жареного хлеба и накрененный под опасным углом.
В полумиле к востоку располагалась потрепанная колония жилых блоков и домов, известная как Погост. Улицы носили приятные имена: Эйвон-Уэй, Норич-Уок, Саутвэрк-Пэт, — однако дороги там были покрыты трещинами, а во дворах бурно разрослись сорняки. Перед некоторыми домами имелись небольшие лужайки, но крохотный дом в конце Блэкуотер-Уэй мог похвастаться лишь узкой полоской разбитого асфальта, на которой стоял припаркованный древний автомобиль. На уровне первого этажа дом был облицован смесью штукатурки и каменной крошки, на уровне второго шел голый красный кирпич. На трех небольших окнах висели занавески. Над маленькой, негостеприимного вида парадной дверью не горело даже маленькой лампы.
— На пособие, что ли, живут? — спросил Келлер, когда они второй раз проезжали мимо.
— Мать работает несколько часов в неделю, в аптеке «Бутс» при торговом центре, — ответил Габриель. — Брат занят пьянством.
— Уверены, что никого нет дома?
— По-вашему, в доме кто-то еще живет?
— Может, им нравится в темноте?
— Или они вампиры.
Габриель остановился на общей стоянке за углом и заглушил мотор. Прямо над окном со стороны Келлера висел знак, сообщающий, что стоянка находится под круглосуточным скрытым видеонаблюдением.