Ангел-хранитель
Шрифт:
Августовское солнце превратило каждый зубчик молнии, вставленной в лоб высокого молодого человека, в сверкающую искорку. Так оно и должно было быть. Голова-на-Молнии патрулировал сельско-городской район, демонстрируя себя и требуя к себе уважения. Он дышал полной грудью, наполняя легкие утренними запахами лошадиного дерьма, помоев и горячего асфальта. Его окружал тот мир, которого он заслуживал.
В квартале Форрестер-900 возле Калифорнии он заприметил парочку граждан на складных стульях перед домом, который еще не до конца развалился. Одиннадцатилетняя девочка с раздутым
Негодяи заметили его, подходившего в сопровождении двух солдат из Группы Содействия Общественности, Катаны и Монализы. Они окликнули ребенка и попытались спрятаться в доме. Поздно.
— Что мы здесь имеем? — спросил Голова-на-Молнии, одаривая их широкой улыбкой. — Пытаетесь продать эту маленькую девочку, ага?
Девчонка хихикнула и тоже ощерилась в улыбке. Большая часть коренных зубов у нее уже выпала, не успев вырасти.
Отец был высокий и поджарый, с бегающими голодными глазами.
— О нет, — торопливо проговорил он. — Это означало бы эксплуатировать вас так же, как и ее.
Его жена тоже улыбнулась Голове-на-Молнии. У нее были длинные тусклые волосы неопределенного цвета, разделенные на прямой пробор и обрамлявшие круглое лицо. На шее у нее висел медальон в виде медного полушария Земли с проволочными буквами «Люби Свою Мать». Этот медальон, а также ее дородность убедили Голову-на-Молнии в том, что эти двое должны увеличить свой взнос в пользу общественности.
— Истина заключается в том, — сказала она, — что Миа столь любвеобильна по природе, что должна делить с кем-то свою любовь. Даже с чужими.
— А в Островной Америке, в сущности, нет чужих, все свои, — перебил ее муж. Она пристально посмотрела на него.
— Разумеется, — продолжила она, — и если она разделит всю свою любовь с остальными, то для них это будет просто Общественное дело, разве не так?
Голова-на-Молнии улыбнулся еще шире. Они сошлись на пятидесяти процентах с выручки, и он двинулся дальше вниз по улице. Состоять в ГСО было круто: ты не просто стоял над законом, ты сам был закон.
Они не успели уйти далеко, когда зазвонили часы в кармане его кожаной куртки. Он выудил их оттуда. Это были большие блестящие часы на цепочке, не то что те цифровые штамповки, которые иностранцы навязывали бы людям, если бы не Великая Американская Стена. Он был единственный с Молнией, кто мог узнавать время по стрелкам.
— Черт, — пробормотал он. — Пора встретиться с моим социальным работником. Вы двое заканчивайте обход и не проявляйте предвзятости. Поняли? — Катана и Монализа кивнули, и он ушел.
— Что мы здесь имеем? — спросил Катана, копируя начальника. Он взял сморщенный от старости фрукт из ящика, стоявшего в грязном дворике деревенского дома, и подбросил на грязной ладони.
— Как написано, — сказал сутулый человек в серой майке, которая, возможно, была белой дней десять назад. — Апельсины. — Вообще-то надпись, сделанная от руки на корявой картонке, гласила «АПИСИНЫ».
Монализа посмотрела на него, прищурившись:
— Ты ведь
— Угу. — Катана раздавил фрукт. Желтая мякоть просочилась между пальцами. — Стало быть, мы контрабандисты?
Человек облизал губы сухим языком.
— Они только что из Делано.
— Иностранцы уже в соседнем квартале, — напомнила ему Монализа.
Из дома выскочила женщина, держа в руках ворох бумаг.
— Вот. У нас есть документы. Лицензии, заключение экологической комиссии, все законно.
Облизав пальцы, Катана принял документы.
— Здесь не сказано, что вы работаете на зарегистрированный, принадлежащий Америке концерн. — Он оглядывал пару с ног до головы.
— Вы знаете, что это означает, — сказала Монализа, в глазах которой светилось ласковое нетерпение. — Вы — предприниматели. — У нее это прозвучало как «пред-приятели».
— А это означает, — сказал Катана, хватая дядьку за серую майку, — что мы тебя сейчас немножко почистим.
Гнилая ткань затрещала. Однако майка оказалась достаточно крепкой, чтобы подтянуть бедолагу поближе к занесенному кулаку Катаны.
И тут кто-то схватил его за запястье.
— Болтон, — сказал Голова-на-Молнии, влетая в кабинет, расположенный в укрепленном Судебном Комплексе Честера, с рукой, протянутой для рукопожатия. — Дружище.
— Сядь, чтоб тебя, и заткнись, чтоб тебя, — прорычал его Агент по Соцобеспечению.
И был, пожалуй, единственный «некрутой» момент в работе офицера ГСО: ты мог быть выше закона, но не выше Человека. Уличная мудрость гласила, что свиньям не удастся «опустить» всех Гсошников: за это они и получили признание как Группа Содействия Общественности, как бы они ни назывались — Криспы, «Действуй!», ПЕТА или «Право на Жизнь».
Но если свиньи не могут тебя одолеть, они могут заставить тебя присоединиться к ним. Голова-на-Молнии сел, чтоб его, и заткнулся, чтоб его.
— От твоего округа давно не поступало достаточных взносов крови, — сказал Болтон. — Тебе необходимо что-то сделать. Немедленно. Я начинаю раздражаться.
Голова-на-Молнии моргнул:
— Что? Ты хочешь, чтобы я заставил их встать в очередь к Кровомобилю?
Ему никогда не удавалось разглядеть, каким был Болтон — толстым или худым. У Болтона была большая голова с курчавыми темными волосами, прилипшими от пота к лысине на макушке — государственному служащему полагался кондиционер, но сегодня он не работал, — и самая бледная кожа, какую начальнику ГСО когда-либо доводилось видеть.
— Меня не колышет на фиг, как ты это сделаешь. Если хочешь, подвесь их за ноги и выпусти у них кровь по трубочкам. Главное, проверь, чтобы не было гепатита и чтобы товар был быстро заморожен.
Кабинет был настолько тесен, что Голова-на-Молнии едва мог шевелиться, не задевая локтями плакаты на стенах, которые, как и склеившиеся от влажности кипы бумаг на металлическом столе Болтона, он не мог прочитать. Больно было думать, что свинье, наделенной правом распоряжаться жизнью и смертью Головы-на-Молнии и всех его зипов, выделили под кабинет такую гнусную дыру.