Ангел Габриеля
Шрифт:
Она откинула простыню и, увидев вынутый катетер, который должен был находиться внутри Габриеля, проворчала:
— Как, черт возьми, он вылез? Боже, сколько лет прошло с тех пор, как я вставляла подобную штуковину. Однако всему свое время. Сначала займемся главным.
Она взяла в руку пенис Габриеля, словно это была попавшаяся на крючок рыбка, которая еще вполне могла оказаться живой, и начала его тереть.
На то, чтобы добиться эрекции, потребовалось куда больше времени, чем она ожидала, но, когда это удалось, она, похоже, сумела найти нужный ритм. Вообще-то, все получалось деловито и беспристрастно, пока она не посмотрела ему в лицо и не вспомнила, как он всегда раздражал ее, когда они ходили куда-нибудь все вместе. Увы, чем больше она массировала
101
Джордж Клунии Джулия Робертс— известные американские актеры, сыгравшие мужа и жену, Дэнни Оушена и Тесс Оушен, в фильмах «Одиннадцать друзей Оушена», «Двенадцать друзей Оушена» и «Тринадцать друзей Оушена».
«Какая глупость, — подумала она, — мне просто нужно отвлечься». Вдруг, ни с того ни с сего, она решила, что для этого ей нужно спеть. Поэтому она закрыла глаза, постаравшись забыть о прошлом, а также о находящемся перед ней пенисе, и начала вновь поглаживать его, в то же время мурлыча себе под нос мелодию «The Long and Winding Road». [102] Это сработало и отвлекло ее, а потому она стала мычать громче. Однако взрослый человек не может мычать слишком долго, поэтому вскоре она запела по-настоящему. За этим занятием ее и застали врач-консультант и медсестра, совершающие обход отделения, — как раз в тот самый момент, когда она пропела слова: «Не покидай, здесь жду тебя».
102
Баллада «The Long and Winding Road» («Долгая и извилистая дорога»), написанная Полом Маккартни, впервые вышла в составе альбома группы «Битлз» «Let It Be».
32
Группа сидела, храня молчание. Когда Христофор вошел в комнату, он испытывал тревогу, но, едва увидел Клемитиуса, сидящего с мрачным и напыщенным видом, тревога сменилась гневом. Ну кто не захочет сбежать из комнаты, в которой он сидит? На самом деле, если бы удалось придумать повод, он бы повернулся и ушел снова, однако повода не было, и поэтому он сел в кресло, не глядя на Клемитиуса. Он просто молчал вместе с остальными, все яснее понимая, какой дискомфорт испытывают прочие участники группы.
— Мне хотелось бы знать, как вы чувствуете себя после вчерашнего небольшого… происшествия? — начал Клемитиус, и его вопрос прозвучал не столько как слова психотерапевта, сколько как нотация рассерженного учителя, у которого целый класс прогулял школу. Габриель начал было отвечать, но Клемитиус остановил его, подняв руку. Она подрагивала. — Дайте мне, пожалуйста, закончить. Я не спрашиваю, как чувствуют себя те, кто смог увидеть любимых людей. Кроме того, вы на какое-то время лишились права высказываться первыми, когда ушли с занятий. Меня больше всего интересует, как чувствуют себя те из нас, кто… кто остался здесь.
Никто ничего не сказал. Габриель вздохнул и посмотрел в окно. Джули ощущала смущение, но не могла понять почему. Между тем Ивонна приподняла брови, изображая удивление. Она посмотрела на Клемитиуса, который при этом отвел взгляд, и подумала, уж не отчитывает ли он ее.
— Должен сказать, что лично я почувствовал себя немного… рассерженным, — продолжил Клемитиус. — У меня такое ощущение, будто что-то сломалось и что мы сегодня должны все поправить.
— Думаю, вам следует принять во
— Вот именно, — произнес Клемитиус. — Вот вы, Кевин, ведь тоже прошли через трудности, но вы же не удалились прямо посреди групповой сессии, правда?
— Мне и в голову бы такое не пришло, — ответил Кевин, выпрямляясь в кресле. Он выглядел более опрятно, чем когда сюда прибыл, и одежда на нем казалась отутюженной.
— Ну еще бы, — отозвалась Ивонна. — Ведь ты придерживаешься самых высоких стандартов поведения, — проговорила она невозмутимо, и в ее голосе почти не чувствовалось презрения.
Затем она посмотрела на Габриеля и Джули. Габриель ответил робкой улыбкой, и она вспомнила о сыне. Она подумала о том, каково было бы увидеть его снова, хотя бы еще один раз, и решила, что подобная возможность теперь под вопросом. Но ее занимали не только своекорыстные размышления. Она думала и о том, что увидела, — о неумелом и сомнительном сострадании и о Габриеле, сидевшем в кресле, поджав колени. И она пришла к выводу, что Клемитиус не прав. Причем во всем.
— Меня больше всего беспокоит то, что были нарушены определенные границы, — заявил Клемитиус. — Меня тревожит, сможете ли вы теперь чувствовать себя здесь в безопасности. Для того чтобы группа могла работать, все должны сознавать, что это место совершенно безопасно, что их не бросят на произвол судьбы, что они могут открыть душу и не бояться, что их откровенность им навредит. Что может предотвратить еще одно нарушение правил? И насколько это поможет нам делиться самыми сокровенными нашими мыслями? Вас, верно, переполняют самые разные чувства, включая, быть может, сомнения и гнев… да, скорее всего, гнев, направленный против Христофора, ибо он разрушил то, что мы стараемся здесь создать.
Никто ничего не возразил. Габриель снова вздохнул. Он поерзал в кресле, но не от замешательства, а от раздражения. Он уже открыл рот, чтобы сказать: «Послушайте…» — но Клемитиус его опередил:
— Вот как насчет вас, Кевин?
Кевин подумал примерно секунду.
— Да, я разгневан, — заявил он.
— Вы можете сказать, что именно из всего происшедшего заставляет вас испытывать гнев?
— Думаю, то, что он всегда такой саркастичный. Вы понимаете, о чем я говорю? — И Кевин кивнул в сторону Габриеля.
— Да, да, да! — произнес Клемитиус с излишним пылом. — Я понимаю.
Христофор слегка поморщился, но промолчал. Он не думал о том, что говорит Клемитиус. Вместо этого он размышлял, что сказал бы Петр, окажись он здесь.
— Ну и что? Это же сущая ерунда по сравнению с убийством, разве не так? Вы согласны? — спросила Ивонна.
— Думаю, тебе пора уже забыть об этом убийстве, — сказал Кевин, на что Клемитиус глубокомысленно кивнул.
— Ты так думаешь? И вы тоже? — Ивонна повернулась к Клемитиусу. — Ради всего святого! Постыдились бы, вы, служитель Господа! Да вы настолько заблудились в трех соснах, что не осталось, черт бы вас побрал, никакой надежды на то, что вы за деревьями сумеете разглядеть лес! — сказала она в сердцах. — Знаете, что меня интересует? Чтобы у моего сына все было хорошо, и ничего, кроме этого. И у них то же самое — их заботят те, кого они потеряли, и то, что с ними происходит. Меня не интересует преодоление моих трудностей. Теперь уже слишком поздно, черт побери.
— Не обязательно так.
— Это никогда не поздно, — вставил Кевин.
Габриель посмотрел на него с еще большим презрением:
— О господи…
— Но ведь поздно же, Кевин. Теперь уже чертовски поздно для всех, которых ты убил! — воскликнула Ивонна.
— Если только они тоже не сидят сейчас на какой-нибудь бесконечной психотерапевтической сессии, — вставил Габриель.
— Нет-нет, они все совершенно мертвы, — заверил Клемитиус, весьма странным образом выделив слово «мертвы».