Андрейка

Свирский Григорий Цезаревич

— А что значит «вообще»? — удивилась Лизетт.

— В свободные от школы часы я разогреваю картошку в кафе «Мак Дональдс», сгружаю ящики с машин, мою шваброй полы в складе «Мак Дональдса» — мне этого спорта впо–олне достаточно.

Футболисты посмеялись покровительственно и ушли в бассейн. Несколько столиков занимали китайцы из Гонконга, одетые как щеголи. В дорогих свитерах с неизменными фирменными крокодильчиками. В высоких кожаных ботинках.

— Они тоже pretty? — спросил Андрейка.

Лизетт пожала своими «генеральскими» плечами.

—

Они китайцы! Когда школьник не отрывается от книги, о нем говорят: «Учится, как китаец... » Бен! Иди сюда! — окликнула кого-то Лизетт. Подошел невысокий взлохмаченный кореец, который на первом уроке математики рисовал при помощи «ЭПЛ макинтош». — Это наш компьютерный бог. Его зовут Бен—компьютер. — И подняла палец кверху. Познакомились... Пока, Бен!.. А вон там — Нэнси, — Лизетт показала на болезненную худую девушку. Но не позвала ее, рассказала вполголоса, что родители бросили Нэнси, когда ей было шесть месяцев. Девочку отдали бездетным. С новыми предками не ужилась. Удрала лет восьми...

У Нэнси висела на руке огромная пластиковая сумка, в которой размещался, по-видимому, весь ее гардероб и все запасы еды: во всяком случае, оттуда она доставала и бутерброды, и кофточку, в которую переоделась, зайдя в туалет.

«Ее бросили в шесть месяцев!..» — До Андрейки вдруг дошел весь ужас этой фразы. — «А я, идиот, считаю себя обделенным... » — Давай познакомимся с ней, — воскликнул Андрейка.

— В другой раз, — отрезала Лизетт. — Вечером нас ждут мои предки. Ты еще не одет... Как, у тебя нет пиджака? Холи шит! — вырвалось у Лизетт. Сиди здесь.

Через пять минут она принесла черный пиджак и брюки.

— Иди в туалет, переоденься. Это твой размер, не беспокойся. Бен одного роста с тобой...

Двинулись к «предкам». Лизетт зачем-то свернула в парк.

— Ты куда? — окликнул Андрейка.

Но оказалось, это вовсе не загородный парк. Это был дом, где жила Лизетт. Трехэтажный особняк в английском стиле с точно зарешеченным стеклом. Сочно–зеленые, с зубчиками по краям, кусты были подстрижены в виде самых разных зверюшек.

— К нам приходит старик англичанин, — сказала Лизетт. — Бывший королевский садовник. Большой оригинал.

Навстречу им кинулся с радостным подвыванием потешный, точно в шестимесячной завивке, тучноватый канадский пес, добрый, как все канадские собаки.

— Питер, — представила его Лизетт, когда он облизал ее с ног до головы. Мой единственный друг. Все эти годы...

Питер сунулся и к гостю — знакомиться, потерся о штаны Андрейки, наконец, встал на задние лапы и ткнулся своим мокрым языком гостю в лицо. «Признал! Навсегда!» — сказала Лизетт удовлетворенно.

В светлой гостиной, увешанной семейными портретами, стоял накрытый стол. Китайский фарфор? Чашечки маленькие, страшно в руки брать. Гостя ждали...

Мама Лизетт казалась девочкой. Тонкая, как Лизетт, крашеные волосы, глаза огромные, немигающие. Сова!

Папа вышел позднее, тучный, с одышкой, лет пятидесяти, поздоровался и тут же стал

кому-то звонить по телефону.

Разговор начался ни о чем. Мать осторожненько выпытывала, кто отец, кто мать; Андрейка перевел разговор на бабушку, которая его воспитала, и мать Лизетт воскликнула удовлетворенно:

— Теперь все понятно. Вы религиозны. Поэтому, увидав разбой, вы не могли поступить иначе. Это прекрасно! Канада, надо сказать, страна религиозная.

— То-то школьники стояли тогда столбами. Никто и с места не сдвинулся.

Мама Лизетт не ожидала такой неучтивости. Замолкла в удивлении.

— До еды мы хотим освежиться! — громко воскликнула Лизетт, видя, как округлились глаза у матери... О'кей!..

Она взяла своего Андрэ за руку и увела на «back yard», как она сказала. «Back yard» оказался сосновым лесом без границ, внутри которого, ближе к дому, соорудили огромный бассейн, облицованный розовым и синеватым мрамором.

— Плавки я приготовила, — деловито сообщила Лизетт, выйдя к Андрейке в красном, как огонь, «бикини», и тут же нырнула, проплыв под водой почти весь бассейн. Высунула голову, отфыркиваясь, махнула рукой, мол, давай сюда.

— Я без воздуха не умею! — крикнул Андрейка. Он прыгнул головой вперед, но шмякнулся и животом, и коленками и, как мог, быстро добрался до Лизетт известным стилем, которому его научили в пионерском лагере и который назывался там «плыть по-собачьи». Лизетт протянула к нему руки и глубоко нырнула, Андрейка хлебнул воды, оторвался от нее и, выставив рот над водой, сказал:

— Ты, Лизетт, русалка! От тебя надо держаться подальше! — И выбрался на мраморный парапет.

За столом царила торжественная тишина королевского обеда. Отец Лизетт налил Андрэ какого-то зеленоватого райского вина, затем еще бокал, и еще. Андрейка осмелел настолько, что, закончив еду, подошел к роялю, к которому не подходил с тех пор, как улетел из Москвы.

Пальцы одеревенели, но правой рукой он все же выбрался на дорогу. Концертный «Стейнвей» зазвучал так, словно Андрейка был профессиональным музыкантом...

После первых пассажей он опустил руки на колени.

— Андрэ, продолжай! — восхищенно воскликнула Лизетт.

— Что я, с ума сошел, — сказал Андрейка, подымаясь со стула. — Это Бах. Первый концерт ре минор. Его играет ваш Глен Гульд, гениальный Глен Гульд, и я туда же со своими деревянными руками...

— Ну, сыграй то, что не играет Глен Гульд! — в нетерпении перебила Лизетт.

И Андрейка отстучал «Турецкий марш» и затем, комически покачиваясь, песню, которая, сказал он, называется «Речка движется и не движется... »

Андрейка заметил, что совиные глаза матери стали еще больше. Она смотрела на кисти рук Андрэ, и он рывком убрал руки с клавиатуры и даже вскинул их, отчего рукава пиджака опустились. У Андрейки, естественно, не было не только манжет, но и рукавов. Пиджак корейца Бена он надел на безрукавку, и из рукавов вечернего пиджака вылезли волосатые руки.