Андрей
Шрифт:
— Нет, но…
— Не надо! Минуту назад ты был готов убить их сам…
— Мне нечего было ответить. Я лишь попробовал вновь коснуться её пальцев. Она отняла руки…
— Зачем я тебе такая?
— Не знаю… — Я действительно не знал. У меня больше не было однозначных ответов, как не было и многозначительных вопросов. Мне не предлагалось золотых гор, силы, власти, могущества, но я шёл за ней по велению её ресниц, не торопясь, шаг за шагом, через сожаления и боль, которую она неуловимо легко умудрилась сделать только моей. Я ощущал каждый её вдох, словно дышал
Наверное, тогда и возникла впервые ответная необходимость знать:
— А зачем я тебе нужен?
…В Даурии меня называли деспотом и маньяком. И то и другое смешно, ибо я не был ни тем, ни другим. Да, мы безжалостно расстреливали красных, и никто не мог убедить меня, кадрового офицера, действовать иначе… Даже американцы!
Но, барон, разве ваши расстрельные приказы не переходят границы разумного?
После того как большевики по приказу Ленина и Свердлова безжалостно расстреляли невинных детей семьи последнего российского императора, прервав трёхсотлетнюю традицию правления рода Романовых, о каком милосердии может идти речь?! Я не позволю русскому хаму захватить всю Россию…
Но гораздо больше Америки в нашем противостоянии Советам была заинтересована Япония. Недавний враг стал самым преданным союзником Забайкальского фронта! Только в армии атамана Семёнова их было не меньше тысячи штыков.
А гнусные речи о моём безумстве… В основном их распространяли всякие штабные крысы, интендантские и комендантские проверки. Я презирал их, честно предупреждая в лицо:
— Господа проверяющие, ещё шаг — и ваши отчёты повиснут на штыках Азиатской дивизии!
Думаю, те же мерзавцы немало способствовали и началу хождения страшных слухов о том, что тела повешенных красных партизан мы не хоронили, а выбрасывали на сопки, где этой падалью занимались волки. Возможно, в этом была частичка правды, я не следил за деятельностью расстрельных команд, я отдавал им приказы.
А мистические истории о том, что я якобы люблю ездить ночью верхом, в одиночку, по сопкам, среди разбросанных костей, под аккомпанемент волчьего воя, создавали мне нужную славу среди моих верных бурят и монголов князя Фушенги. Они боялись и боготворили меня…
Хотя лично я не находил ни малейшего упоения в пролитии чьей-либо крови. Я убивал врагов. И пусть убивал много, но лишь исходя из реальной необходимости и чувства долга перед Родиной и собственного взгляда на будущее Великой России! Но в те смутные времена каждый считал себя вправе думать так же…
Барон, атаман Семёнов просит указать количество сабель в вашей Азиатской дивизии.
Это неизвестно.
Но должны же быть какие-то штабные отчёты?
Азиатская дивизия в Даурии подотчётна только мне!
…Она не ответила. Притянула меня к себе, страстно поцеловала в губы, жадно лаская язычком моё нёбо. А мне всегда
нравился вкус её поцелуев, он был естественен словно собственное дыхание. Не уверен, что смогу объяснить это как-то доступней. Ну примерно как если бы я целовался сам с
Лана знала это. Она словно бы впитывала меня поцелуями, не разрушая, не восполняя, а гармонизируя две наши жизненные энергии в одну. Мы были похожи на две свечи, пытающиеся обняться язычками пламени, и огонь поцелуя сращивал их воедино, не перехлёстывая, не гася другого и не пытаясь за счёт слияния стать сильней и выше. Это удивительное ощущение родства, восполнение нехватки воздуха, возрождение единства или воспоминания о единстве прошлом. Но не на уровне душ. В этом случае наши поцелуи имели бы иную окраску… А в нас полыхал огонь плоти!
Хотя на мой вопрос она так и не ответила. И не буду врать, будто бы я не заметил этого. Так же как она прекрасно понимала, что настанет час и мы оба ещё вернёмся к этой теме.
Когда… всё это со мной произошло, я пришла в себя в больничной палате. Боль физическая была ничем в сравнении с той болью, что кипела в моём сердце, выворачивая меня наизнанку и заставляя выть сквозь зубы, словно недобитую волчицу, на глазах которой охотники медленно, с прибаутками разбили о стволы деревьев головы её волчат. И вот тогда я встала ночью у раскрытого окна и позвала ЕГО.
— Господа? — не подумав, спросил я. Хотя какой Господь мог допустить такое…
К моему немалому удивлению, она не обиделась, не рассмеялась мне в лицо, а лишь очень тихо ответила:
— Нет. Я позвала другого. И тот, другой, откликнулся сразу. Я пообещала ему всё, если он даст мне возможность отомстить этим подонкам. Договор был заключён. Без бумаг, печатей, подписей кровью. А может, и нет, так как в тот день я уже пролила свою кровь… Он просто принял её в зачёт. Наутро я сняла с себя крест и оставила его в больничке. Теперь серебро непонятным образом жгло мне кожу…
— Что было дальше?
— Зачем тебе это знать? Ты ещё можешь уйти… Я не держу, и ты сам потом будешь презирать себя, если останешься со мной, такою…
Я молча поцеловал кончики её пальцев. Лана избегала смотреть мне в глаза. Её голос не дрожал, а на ресницах не замерли набежавшие жемчужинки слёз. Ничего такого уж супермелодраматического не было вовсе. Я просто чувствовал ожог её души всем сердцем, всей корой мозга, и это было так мучительно, что зубы начинали крошиться, и я опомнился, лишь почувствовав во рту солёный вкус собственной крови.
Уверен, что и она почувствовала это. Потому что через мгновение её язычок в долгом поцелуе жадно слизнул кровь с моих дёсен! Тогда я ещё не знал, что эту «влагу жизни» она пьёт ежемесячно, как вампир, платя за неё реальные деньги…
И куда теперь движешься ты, вверх или вниз?
Это понятия относительные, когда тебя ведут путём посвященных. Тьма держит всех нас в той или иной степени, посвящая в определённые знания. В любой религии человеку достаточно лишь веры, а мы — знаем…