Андрей Боголюбский
Шрифт:
Церемония прощания с телом оказалась торжественной — каковой ей и подобало быть. Тех нескольких дней, в течение которых в княжестве царили разгул и анархия, словно бы никогда и не существовало. Вместе с владимирскими клириками и «Луциной чадью», то есть певчими Владимирского собора, игумен Феодул отправился крестным ходом в Боголюбов — с иконами, крестами, хоругвями и пением псалмов. Священников сопровождали толпы людей — по преимуществу владимирцев, к которым по пути присоединялись жители Боголюбова и окрестных сёл. «И вземше тело его, привезоша Володимерю со честью [и] с плачемь великым». У Серебряных ворот города, на дороге, ведущей из Боголюбова, князя ждали сотни, если не тысячи людей; здесь же находилась и главная святыня Владимирской земли — икона Владимирской Божией Матери. «И бысть по мале времени, поча выступати стяг от Боголюбого, — рассказывает летописец, бывший, скорее всего, очевидцем происходящего, — и людье не могоша ся ни мало удержати, но вси вопьяхуть, от слез же не можаху прозрити, и вопль далече бяше слышати… И тако плакася по нем весь град и, спрятавше (украсив, подготовив к погребению. — А. К.) тело его, с честью и с песньми благохвальными положиша его у чюдное, хвалы достойной у Святое Богородице Златоверхой, юже бе сам создал».
А далее следует восторженный гимн князю Андрею,
«…Ибо сей князь Андрей не дал в животе своём телу своему покоя и очам своим дремания, пока не обрёл дом истинный, прибежище всем христианам… Яко же апостол учит: “Егоже любит Господь, того же и казнит, и бьет же всякого сына, егоже приемлет. Аще бо наказания терпите, якоже сыновом обретается вам Бог (то есть поступает с вами Бог как с сынами своими. — А. К.)” (Евр. 12: 6–7)». И далее: «Ибо не поставил Бог прекрасного солнца на едином месте, чтобы и оттуда могло всю вселенную освещать, но створил ему восток, и полдень, и запад, — так же и угодника своего, Андрея князя, не привёл его к себе втуне, но дал ему таковым подвигом душу спасти [202] ….Кровью мученическою омыл прегрешения свои, и с братьями своими с Романом и с Давидом (то есть со своими сродниками святыми Борисом и Глебом. — А. К.) единодушно ко Христу Богу притек… В веки радуешься, Андрею, княже великий, дерзновенье имея ко всемогущему и в богатых богатейшему, на престоле сидящему Богу, молись помиловать братию свою, [да] подаст им победу над противными, и мирную державу, и царство честное и многолетнее во вся веки веков». В более поздней обработке той же повести в составе Лаврентьевской летописи, относящейся ко времени княжения во Владимире младшего брата Андрея, князя Всеволода Большое Гнездо, последняя фраза была изменена и приспособлена к новым политическим реалиям: «…молись помиловать князя нашего и господина Всеволода, своего же присного брата, да подаст ему победу на противных, и многая лета с княгинею и с благородными детьми, и мирну державу ему, и царство его ныне и присно, в бесконечные веки» {374} . [203]
202
Сравнение князя Андрея с солнцем восходит к сочинению киевского времени — «Чуду святого Климента, папы Римского, о отрочати», в котором прославляется небесный покровитель Киева Владимировой поры — святой Климент Римский, чьи мощи были принесены в Киев Крестителем Руси Владимиром из поверженного им крымского города Корсуня. В той переделке «Чуда», которая, по всей вероятности, принадлежит книжникам Андрея Боголюбского, о Клименте говорится очень похоже: «…Не постави прекрасьнаго солнца на едином месте, а оттуда с высоты вселеную просвещающе, но и въсток, и полудень, и до запад преходити ему, славно дарова на похвалу своему велелепному имени. Тако и сего своего угодника, нашего же заступника святаго священномученика Климента, от Рима в Херсон, от Херсона в нашю Рускую страну сътвори прити Христос Бог нашь…»
[Карпов А.Ю. Древнейшие русские сочинения о св. Клименте Римском // Очерки феодальной России. Вып. 11. М.; СПб., 2007. С. 101. Есть основания полагать, что «Чудо св. Климента о отрочати» представляет собой переработку более раннего похвального слова Клименту Римскому, выполненную во Владимиро-Суздальской Руси именно в княжение Андрея Боголюбского: она «очищена» от собственно киевских реалий и приспособлена для общецерковного прославления св. Климента вне Киева (Там же. С. 79–80,91). Ср. т. н. Слово на обновление Десятинной церкви — более ранний (и именно «киевский») вариант «Чуда св. Климента об отрочати», дошедший до нас, к сожалению, не в рукописи, но лишь в неполной копии XIX в.; данный фрагмент, в частности, сохранился не полностью: он же. «Слово на обновление Десятинной церкви» по списку М.А. Оболенского//Архив русской истории. Вып. 1. М., 1992. С. 109].
Ещё раньше то же сравнение было использовано книжниками Андрея Боголюбского в Сказании о чудесах Владимирской иконы Божией Матери — в первых строках этого сочинения, программного для князя Андрея: «Яко бо солнце створи Бог, не на едином месте постави, егда светить, обиходя всю вселеную, лучами освещаеть, тако же и сий образ Пресвятьы Владычица нашея Богородица Приснодевы Мария не на едином месте чюдеса и дары исцелениа истачаеть, но обьходящи вся страны мира просвещаеть и от недугь различьных избавляет» [Кучкин В. А., Сумникова Т.А. Древнейшая редакция Сказания об иконе Владимирской Богоматери. С. 503].
203
Ещё позднее, в Летописце Переяславля Суздальского, созданном в княжение Всеволодова сына Ярослава, последняя фраза получила такое развитие: «…молися помиловати князя нашего и господина Ярослава, своего же приснаго и благороднаго сыновца (племянника. — А. К.), и дай же ему на противныя, и многа лета с княгинею, и прижитие детий благородных, и мирну дръжаву его, и царьство небесное в бесконечныя векы» (ПСРЛ. Т. 41. С. 101).
Спустя много веков, когда князь Андрей Юрьевич был уже причислен к лику святых, возникла легенда о чудесах и исцелениях, случившихся во время перенесения его останков из Боголюбова во Владимир:
«…Вземше честное и святое тело его, со псалмы и песньми, с кандилы и многими возженными свещами понесоша на главах своих во град Владимир. И яко в Боголюбове, тако на пути, и во Владимире от мощей его святых многая чудеса и исцеления быша: слепии прозираху, хромии хождаху и мнози различными недуги одержими исцеления получаху»{375}.
После Андрея
На этом можно было бы поставить точку. Но биография любого человека, а тем более правителя, не заканчивается с его смертью. Именно после неё проясняется многое из того, что сделал или, напротив, не сделал тот или иной человек при жизни. Если же мы говорим о таком правителе, как князь Андрей Боголюбский, отсвет дел которого ощущается нами и по сей день, это становится особенно важным.
О событиях, развернувшихся в Суздальской земле после его убийства, расскажем здесь по возможности кратко. Всё-таки это совсем другая история, хотя она имеет прямое отношение и к посмертной судьбе князя, и к судьбам его политического
Судьбы же эти решались во Владимире, где собрались представители всех крупных городов Суздальской земли. «Уведавше же смерть княжю ростовци, и суждалци, и переяславци, и вся дружина от мала и до велика съехашася к Володимерю», — свидетельствует летописец {376} . [204] Здесь, на вече, которое вновь обрело силу и значение, утерянные им в годы княжения Андрея Боголюбского, должно было состояться избрание нового князя на освободившийся княжеский стол.
204
По Татищеву, вече собралось в Суздале (Татищев. Т. 3. С. 106).
Кажется, непосредственное участие в этом вече принимали и убийцы князя, по-прежнему сохранявшие своё влияние в княжестве. (Впрочем, их имена более в летописи не упоминаются.) Повлияло на решения веча и присутствие во Владимире или поблизости от него послов других русских князей. Напомню, что как раз накануне своей гибели Андрей вёл переговоры со смоленскими Ростиславичами, которые просили у него Киев для старшего Романа. Андрей обещал посоветоваться с союзными ему князьями и, вероятно, послал с этой целью и к своим черниговским союзникам, и в Рязань, к зятю Глебу Ростиславичу, и в Муром. Послы Глеба Рязанского успели прибыть во Владимир; что же касается черниговских и муромских послов, то их присутствие здесь источниками не отмечено, хотя исключать этого тоже нельзя. Как оказалось, участники владимирского веча более всего боялись нападения именно Глеба Рязанского и муромских князей. Ещё недавно те и другие были младшими союзниками и подручными Андрея, но теперь, после гибели князя, они могли предъявить счёт его преемникам на княжеском столе, а может быть, и претензии на какие-то суздальские земли — во всяком случае так казалось тем, кто собрался во Владимире. Вероятно, и у Глеба, и у сыновей покойного Юрия Владимировича Муромского накопилось слишком много обид, и во Владимире знали об этом. Да и рязанские послы, что называется, подливали масла в огонь, пугая владимирских «мужей» возможной местью своего князя. Эти соображения и склонили участников веча к тому, чтобы предложить владимирский стол племянникам Андрея, братьям Ростиславичам, некогда изгнанным Андреем за пределы княжества. Главную роль в этом выборе сыграло их родство с Глебом Рязанским, женатым на их родной сестре. К Глебу и было решено обратиться за посредничеством в столь важном деле.
Летописец дословно воспроизводит рассуждения собравшихся во Владимире «мужей»:
— Се уже так случилось: князь наш убит, а детей у него нету, сынок его мал, в Новгороде, а братья его в Руси (то есть на юге. — А. К.). За кем хотим послать из своих князей? У нас князья муромские и рязанские близко, в соседях; боимся мести их (в Лаврентьевской летописи: «лести их». — А. К.): когда пойдут внезапно ратью на нас, а князя у нас нет. Пошлём к Глебу с такими словами: «Князя нашего Бог поял, а хотим Ростиславичей, Мстислава и Ярополка, твоих шурьёв».
При этом симпатии самого летописца всецело были на стороне других претендентов на княжеский стол, младших братьев Андрея — Михаила и Всеволода Юрьевичей. Это неудивительно, ибо трудился он уже после утверждения сначала одного, а затем другого на владимирском княжеском столе. Потому летописец и сопроводил свой рассказ укорами в адрес собравшихся во Владимире «мужей», которые забыли своё прежнее обещание Юрию Долгорукому принять на княжение младших его сыновей. (Вот когда о нём вспомнили, и вот когда оно вновь приобрело актуальность и юридическую силу!) Не скрыл летописец и роль рязанских послов в выборе князя: владимирцы, по его словам, забыли крестное целование и тогда, когда принимали на княжение Андрея, и потом, когда изгоняли, по его воле, младших Юрьевичей из княжества, и теперь, после Андреевой смерти, — когда «послушали Дедильца и Бориса, рязанских послов». Нельзя исключать и того, что владимирские «мужи», и прежде всего те, кто имел отношение к убийству Андрея, попросту боялись мести со стороны Юрьевичей, рассчитывая на снисходительность — а может быть, даже на одобрение своих действий — со стороны племянников Андрея Ростиславичей.
Итак, по решению веча, владимирские послы отправились к Глебу в Рязань, а затем, вместе с Глебовыми послами (надо полагать, теми же Дедильцем и Борисом), — в Чернигов, где пребывали тогда племянники Андрея. Их и позвали на княжение:
— Отец ваш добр был, когда княжил у нас (в Радзивиловской летописи: «коли жил у нас». — А. К.). А поедьте к нам княжить, а иных не хотим!
Под «иными» подразумевались дядья Ростиславичей, князья Михалко и Всеволод Юрьевичи. Но и они находились там же, в Чернигове, у князя Святослава Всеволодовича. Как оказалось, черниговский князь поддерживал Юрьевичей — или, скорее, не хотел утверждения во Владимире Ростиславичей, что означало бы резкое усиление их дяди, Глеба Рязанского. Видимо, Святослав и сыграл решающую роль в том, что четверо князей заключили между собой договор, что будут действовать заодно. Договор этот был скреплён целованием креста, совершённым в присутствии черниговского епископа. «И здумавше сами, рекоша: “Любо лихо, любо добро всем нам. Пойдём все четверо: двое Юрьевичей и двое Ростиславичей”, — сообщает летописец. — …И утвердившеся межи собою, давше старейшинство Михалку».
Как именно предполагалось делить княжество между четырьмя князьями, непонятно. Пока же все четверо двинулись в Суздальскую землю. Впереди ехали двое: старший, Михалко Юрьевич, и младший (не по возрасту, но по статусу), Ярополк Ростиславич. Но когда князья добрались до пограничной Москвы, их остановили. Дружина, в которой заправляли ростовские бояре, была недовольна их решением. А потому Ярополку велели ехать дальше, а Михалку — дожидаться племянника в Москве. Утаившись от дяди, Ростиславич пустился в путь. В Переяславле его встретила дружина, здесь же ему целовали крест как князю. О недавнем признании «старейшинства» дяди Ярополк, разумеется, предпочёл забыть. Узнав о случившемся, Михалко отправился во Владимир. От былого союза четырёх князей не осталось и следа. К начавшейся обычной вражде дядьёв и племянников прибавилась давняя вражда ростовцев к жителям бывшего «мизинного» Владимира, возомнившим, будто их город может тягаться со «старшими» городами княжества. Ростовское и суздальское войско осадило Михалка во Владимире; к братьям Ростиславичам присоединились и рязанские и муромские полки. Примечательно, что на сторону племянников сразу же перешёл и первый воевода князя Андрея Борис Жидиславич; впоследствии он окажется в Рязани, у князя Глеба Ростиславича. По свидетельству поздних владимирских источников, Ростиславичей поддержали и «Кучковичи» — участники заговора и убийства Андрея Боголюбского{377}.