Анчутка
Шрифт:
— Будто намекаешь, мол, жены только что и могут, что шить и из терему нос не показывать.
И дальше пешими по рядам гулять. А купцы заморские в тюрбанах да в халатах, с глазами сурьмой подведенными, наперебой к себе покупателей кличут. Сорока средь их рядов ходит, с интересом товар изучает, а Мир за ней услеживает — пытает на что глаз девичий упадёт. Та руками то жемчуга переберёт, то перстни, то фибулы просмотрит. Особо задержалась возле лавки с амфорами расписными двуручными и пеликами плоскодонными с одной лишь ручкой на плечике. Отрадно Миру её восторженность видеть, сам ею заразился — она с неподдельным интересом
Вот верно и подарок нашла. На одной амфоре золотой краской по чёрной глазури минотавр с бычьей головой бежит, на другой девы в туниках за водой идут и о чём-то переговариваются, а туники с плеч сползли, что груди их оголённые торчат, на следующей атлеты бегут в соромном виде. Подшутил Мир, видя её интерес:
— Ну что? Это что ли?
Сорока отскочила, как жила на гуслях вытянулась. Вид безынтересный сделала. Первую попавшуюся амфору в руки взяла.
— Эта!
Мир с недоверием на ту посмотрел, к себе протянутый сосуд даже не принял. Гостинцу для своей невесты дивуется.
— А что? Будет тебе в нём сиракузское вино подавать, — скучающе произнесла, не видя восторженности в глазах мужа нарочитого.
— Уверена? — голосом поднажал.
— Ещё бы! Эти горейские кринки у каждого уважающего себя боярина есть. Ты не смотри что ножки нет, она её на подставку поставит.
Говорит, а сама в руках амфору крутит, да лишь сейчас и рассмотрела ту получше. А там: воины с щитами круглыми да с шеломами гребастыми, что петушиные головы, мечами короткими рубятся, а всё одно без портов! Уды болтаются. Срамота-то какая! Сорока сглотнула, глаза на Мира распахнула, краской в который раз за нонешний день вся залилась, верно до самых мизинцев на ногах. Амфору-то и выпустила.
— Элльла! — торговец руками вспелеснул, к паре этой ринулся, чтоб драгоценный сосуд словить, Сороку в сторону оттолкнул, да оба и растянулись.
Купец на своём браниться принялся. Закубылялся в длинных полах халата. Да лишь поднялся, чтоб за убытки своё взять, а нет никого— убежали — Сорока мигом, с земли взявшись, дёру дала, пару саженей пробежала да за Миром вернулась, за рукав того схватила, за собой потащила. Он и не сразу смекнул, что та от него хочет. Сначала бочком за той подался, а потом уж следом припустил.
Купец осколочки безутешно перебирает, руки горе воздел, глаза к небу закатил. Вот поди теперь их догони— даже не видел куда те делись. Мечется из стороны в сторону, да затею оставил — девица подошедшая с двумя охранниками и девкой цену спрашивает, берёт не торгуясь.
— Может не стоило так? — Мир в догонку Сороке кричит.
— С него не убудет! — через плечо кинула. — Глянь, пузо какое!!! — и хохочет, а Мира за собой за рукав тянет.
Не выдёргивает Мир руки своей, а как заворожённый за той следует. Уж второй раз они убегают вместе…
А потом вкопалась разом, что Мир того не ожидая, на неё и налетел. Да чтоб сверху на девицу не завалиться, ладонью под грудь ту словил, другой под живот мягкий. К себе спиной прижал, крутанулся вместе с ней, перед собой поставил. Да тут же и отпрянул, вид сделав, что ничего и не произошло.
" Вот те верный какой? — съёрничала про себя. — Раньше мацал без зазрения совести, а сейчас что
Сорока вида тоже не подала, не считая щёк красных, её-то жаром всю окатило от этой близости. Да хоть когда: и в степи, и возле колодца, и на курином выгуле, всегда внутри всё занимается. Хотя и привыкнуть пора было бы — сколько раз он ту уже славливал, а всё одно в голове аж стучит.
Молчат оба. А потом Сорока как подпрыгнет, пальцем вдаль торкает:
— Вот нелепый какой, — хохочет, — это ж зачем ему горб дан? Поди и ездить на нём не удобно.
— Вельбуд (верблюд) Он без воды с месяц может обходиться, — Мир той с добродушием отвечает, любуясь этой открытой наивностью.
— У него в том горбу вода хранится, что ли? — потешается. Звонким смехом людской гомон отодвинув от себя.
Вот что за девица эта? С виду мошка. А к ней всех тянет. Кто ж знал что в ту пору Извор на торжище придёт? Что ищет? Кого. Невесту свою. А как искать ещё сам и не придумал толком. Надеется что-ли, что сама подойдёт? Извор головой крутит, ищет ту девицу, что смехом своим напомнила ему невесту из прошлого. В стременах поднялся да глаза в глаза с братом встретился. Раньше друг к другу бы непромедлительно помчались, так что же сейчас случилось?
Мир вперёд вышел, Сороку собой прикрывает.
— Эгей! — средь толпы над головами рука кверху взметнулась. — Мир! Брат!
Понял Извор что замечен братом своим, коня к тому правит, на ходу ногу через холку перекинул, вниз скользнул. А тот тихо так Сороке говорит:
— Не страшись.
— Какими судьбами здесь? — Извор вроде и просто сказал, а от мощи голоса, не менее чем от звонкого смеха Сороки гомон торговый тихим показался.
— Для суженой своей подарки подыскиваю.
— Для Любавы, — озарился, сердечным томлениям брата своего радуясь. — Один ли?
Мир замялся, открыться не хочет, да всё же не утаить иглу в стоге сена. Головой за своё плечо кивнул, мол, сам посмотри.
— Ежели один шёл, чего меня с собой не позвал? — звучит, словно с обидой, и невдомёк Мирославу — что от досады, потому что дело тому своё оставить придётся покамест.
Не домыслит Мир, о чём его брат толкует, за спину обернулся. В душе ухмыльнулся — забыл он, кто такая Сорока. Помыслилось Миру, что оно к тому и лучше, а сам глазами рыщет, нет нигде — убежала! Дальше по рядам уже вдвоём побрели и, за делом да пустым разговором, каждый свою пропажу ищет, а невдомёк что одну и ту же.
А та тоже недалече ушла. За лавкой с шелками и паволоками (шёлковый плат) скрылась, где её Мирослав приметить уж успел — в душе над той посмеивается, как та из-за угла воровато за теми подсматривает, но вида ей не кажет — может оно и к лучшему. А Сорока бежать собралась — а зачем же она ещё согласилась с Мирославом Ольговичем на торжище идти? Неужели ради сестрицы своей?! — да с разворота в кого-то врезалась, головой приложилась, ушиб потёрла, заскулила. Вовремя вспомнила, что она в мужских портах, а не в рубахе женской. Глаза продрала, а не поднимает, любуется, как загнутый кверху носок сапога аксамитового нервно постукивает. Дальше подол рубахи да халат распашной весь в рубчик, золотой нитью отороченный, на пузе, словно у коровы стельной, рубаха шёлковая натянута, да кушаком аксамитовым сия знатность подчёркнута. Сорока лица не видя, уж поняла с кем встретилась.