Анчутка

Малых Алексей

— Ты ж ночь с ним кумовалась?! Скажешь не было, волочайка!

— Он мёду с узваром принёс, раны обработать, и ушёл. А ещё раз волочайкой кликнешь — горло перегрызу!

— Ой ли?

Извор приподнял бровь и, ехидно скривившись лицом, сделал шаг к Сороке возвысившиь горой над ней. Только та не растерялась — бадейку поудобнее перехватила, на того целясь.

— Коли девки твои дворовые, боярин, такие хрупкие, что каждую на раз заломать можешь, о других не пристало бы такое думать, — прошипела будто дикая кошка.

Стоит

в дымке предрассветной, лишь только начавшей теснить ночную тусклость, вся ощерившаяся, волосы колтунами висят, в соломе, порты на коленях разодраны, рубаха вся грязная да в мёде перемазана, глаза блестят, ртом перекошенным фыкает — от себя раннюю пчелу, прилетевшую на разнотравную сладость, отгоняет — в миг смешно Извору стало, губы слегка в улыбке изогнул да тут же и вернул на место, когда из под оттопыренного ворота на ключице рубец заметил. На сердце тяжело стало — верно много горя хлебнуть ей пришлось, а от себя — тошно.

— Не трону тебя, — отвёл взгляд в сторону, не желая смущать, хотя вчера любовался на неё всю мокрую. И действительно — чего взъелся, хоть и бродница, а от смерти спасла его дважды, собой рискуя. Да и не видел он ничего — возле сеновала Зима-травница, наместника что лечит, уши грела — её Храбр спугнул.

— Он вчера на закате ещё ушёл. Сказал, на охоту, — голос Сороки догнал Извора, идущего от неё прочь.

***

Не ожидал Извор вернуться на отчий двор так быстро. Помялся возле частокола и, толкнув дверь калитки чёрного входа, лицом к лицу встретился со своей сестрицей, которая вернувшись с ярилиного гулянья, в попыхах на заднем дворе, менялась рубахой со своей сенной. Извор резко развернулся, не дав полуобнажённым девицам завизжать. Да и те рты зажали, верно не желая раскрыться, лишь присели пряча свои выпуклости.

— Бессоромна, всю ночь шлялась! — полушёпотом выругался, подумав про себя: " вся в мать свою."

— И что?! Девица пока — право имею!

— Имеют челядинки да слободские, ты дочь мужа знатного, да ещё и крещёная! — его возмущению не было предела.

— Для чего мне знатность моя, коли после венчания всю жизнь в тереме сидеть буду, — оправила та свою рубаху и слегка тронула плечо брата. — Ты только тяте своему не говори, что меня видел.

— И ты тоже помалкивай, — обменялись заручениями.

Любава брата в щёку колючую чмокнула, как делала это обычно, подтянувшись на его плече и зацепившись за того руками, от чего Извор слегка поморщился, не понимая, как принимать новую явь. Хотя что изменилось-то? Ведь последние девять лет была она его сестрой, уже и свыкся с этой мыслью. Он проследил за ней, как та украдкой перебегая от постройки к постройке занырнула в хоромы. Сенная девка, всю ночь спавшая в одрицкой своей хозяйки, обрядилась в свой наряд и тоже тихомолком поторопилась скрыться.

— Стой, — послышалось за спиной. Извор всю её с ног до головы

осмотрел, пристально так, каждый изгиб её фигуры изучая. — Раздевайся.

Та глазами хлопает, по сторонам с опаской оглядывается, не решаясь к действиям, но явно думая, что бессердечный боярин запал на её прелести, смущённо проверещала, стягивая с себя рубаху:

— А коли увидит кто?

Извор руку протянул, выхватив у той одёжу, которую та не решалась оторвать от груди.

— Ты с ней одного роста — ей в раз будет. Поршни тоже давай, — поторапливал ту.

6. Клятва

В отличии от воеводиного двора, где утренняя суета только начиналась, у наместника было шумно. Чернавки и прочая челядь мыли гульбища, натирали до блеска лестницы с их резными балясинами, выбивали перины и одеяла. Двор мели сразу несколько закупов, конюшие чистили денники, а в стряпной избе кляли Зиму, что по её вине скисло всё молоко. Ключница лупила какую-то чернавку, что позволила грязной травнице ошиваться возле печи, что верно та заговор какой и учинила, что и квас весь перебродил.

Держа в руках аккуратный свёрток, Извор бегло окинул всю эту суматоху и, не обнаружив наглой девицы, направился на задний двор. Там возле курятника, в задумчивости засучив руки узлом, неподвижно стояла девка, окружённая копошащейся массой пеструх.

— Эй, — гаркнул той, что куры в миг разлетелись по сторонам, ударяясь друг о дружку, — новенькую не видела — Сорокой звать?

Девка склонилась, пряча голову от этих переполошившихся птиц, которые с сумасшедшим криком взлетали над той и с шумом падали вниз, забивая её своими крылами.

— Я их только прикормила! — оглянувшись через плечо, завизжала на Извора.

Её лицо покраснело от гнева в тон ленты, оттороченной по краю ворота. Это была Сорока в новенькой рубахе.

— Аюшки! Ты ли это?! — явно удивился такой перемене. — Тебя и не признать в этом наряде? Украла поди? Смотри, девки со свету сживут, коли так!

— Не воровала я, — выкрикнула с обидой, — с колодца вернулась, а там уже лежало.

— А курей зачем прикармливала? — безотрывно разглядывал ту, примечая все изгибы её тела, которые не были видны доселе, скрываемые просторными портами и мужской рубахой.

Он нагло отмерил тонкую талию переходящую в округлые бёдра, разница которых была подчёркнута плетёным пояском; на груди, которая колыхалась от каждого её вздоха — а дышала Сорока очень глубоко и часто, явно рассерженно — лежала толстая коса, вычесанная от соломы, конец которой был свободен от накосника; задержался на губах, которые вчера были пухлыми, а сейчас сжаты, что сушёное яблоко, а курносый нос весь сморщился, а глаза постепенно наливались кровью.

— Ты доколе докучать мне будешь, а?! Знала бы, что мне столько бед принесёшь со своим братцем, мимо бы прошла!