Анчутка

Малых Алексей

Встала перед закрытой дверью. Одёрнула подол, поправила прядь, выбившуюся из-под начелья и легонько тронула дверь, заглядывая в спящую тишину.

Что было крайне удивительно, Мирослав Ольгович спал, несмотря на шумную суматоху снаружи, хотя чему удивляться — он был в походе больше седмицы, ходил на дальние заставы, и вернулся с рассветом, а потом наспех посетив баню, завалился спать на голодное брюхо.

Любаву так и подзуживало опять обернуться Сорокой и с порога забраниться, рассказывая владыке сих хором о своих перипетиях, которые случились с ней пока того не было, а в особенности пожаловаться на злостного

татя, прокравшевшегося в книговницу, но сострадая к немощи человеческой, дабы не нарушить сон знатного боярина, придерживая колты, чтоб не гряцали, тихо подошла ближе, желая лицезреть его, соскучившись по свету очей своих, как того она чаще всего кличила. Боясь разбудить супруга, склонилась над ним, любуясь спокойствием его мужественного лица, обдувая его бороду разгорячённым дыханием, которая за десяток лет посеребрилась с одного края тонкой прядью. Улыбнулась хитро и, резко выбросив руки перед собой, забегала пальцами под окладистой бородой. Этого Мирослав не мог уже вытерпеть. Весь дёргаясь и извиваясь, он ещё с малое время попритворялся, что лишь сейчас проснулся, но, сжав в своих лапищах супружницу, запыхтел сквозь гогот не в силах более сдерживаться от щекотки:

— Олежка, вали отсюда!

Воротя головой, уворачиваясь от Любавы, что уже принялась отбивать колотуна по его груди, перевернулся на бок, зажимая под собой любимую куёлду, наблюдая, как перепуганный отрочате с шумом откинув крышку, выскочил из сундука и, запутавшись в хранящихся там одёжах, вывалился из того с ошеломляющим грохотом. Скидывая с себя очередную батину сорочицу одной рукой — другая была занята — она крепко прижимала к себе тяжеленную книгу — он просеменил пару шагов, стряхивая с ног вещи, что опутали его этакими лохматыми онучами, и стремглав выбежал в сени.

— Олег! — опять гаркнул Мирослав, но не шало как прежде, а со строгостью.

Тот вернулся, и воровато озираясь на могучего боярина протопал до лавки. Положил книгу, исподволь косясь на супружеский одр и вкопался на месте, видя как боярыня, приподняв голову и выглядывая поверх крутого плеча своего мужа, уставилась на него.

— Матушка, я больше не буду, — испуганно заверещал сероглазый малец, попятился не имея сил выдержать взгляда жены, ледяные глаза которой испепеляли гневом.

— Что случилось, сказывай? — Мирослав пытливо скосился на сына, своей озорной выходкой, да и всеми повадками и даже ликом, напоминая ему одну жену, которая изредка пиналась под его массой.

— В книговнице был, — отроча стыдливо потупил взор.

— Похвально. А делал чего там?

— Искал от стрыи послание — два дня как посол принёс.

— Ну, чего писал? — оживился Мирослав и даже в запале, сам давно ожидая вестей от блудного брата, было отпрянул от супружницы, но вовремя одумавшись поднапряг свои руки, сильно, но с нежностью сцепив дрожайшую визгопряху живыми наручами.

— Писал, что в Киеве с весны пока спокойно. Всеволод к себе звал…

— Эй, — вставила своё слово и Любава Позвиздовна, на время угомонившись, ожидая пока сын не окончит свой доклад.

— Всеволод Ярославович звал его к себе, — исправился малец, шмыгнув носом.

— А он?! — Мирослав торопил с восторженностью сына, давно ожидая от брата весточки.

— А он пока думает — не хочет никому из князей служить. Пишет, что они только о себе думают, а не о народе.

—

А ещё? — не унимался Мирослав, уже сам желая подскочить с места и побежать в книговницу, лично прочесть начертанные братом слова, согреться ими после давнего и внезапного исчезновения того — лишь редкие грамоты от него служили отрадой. Вот только ныне была веская причина того не делать — ох, и достанется ведь малому, если так отпустить эту визгопряху, не умерив её желания того наказать.

— Пишет, что у него изба тёплая, что здоров, что по осени свою сестру навещал в Козельске…

— Сестру, говоришь? — обижено причмокнул щекой Мирослав, сожалея что уже с десяток лет не пил с тем вместе хмельного мёда, но всё же не винил того, понимал его нестремление в Курск, оправдывая нежеланием видеть свою прошлую невесту — верно не угасла ещё его любовь к той.

— У той уж пятая дочь родилась. Пишет, что красивая, будто сликарь (художник) её расписал — на бабку свою похожа, что в келье затворницей живёт, — продолжал Олежка не поднимая своих булатных, как и отца, очей.

— И за что же тогда мать на тебя браниться взялась? — с напущенным удивлением Мирослав того пытает дальше. — Переполошил всю челядь с ключником вместе. Кур выпустил — теперь двор загадят.

— Грамоту читал, — стыдливо промямлил, коленом поправляя угол книги, которая бухнулась и, как нарочно, открывшись на ярко раскрашенной миниатюре, представляя его стыдливому взору откровенное зрелище.

— Брысь отсюда, — намеренно строгий глас отца понудил мальца, снявшись с места, дать такого стрекоча, что казалось несколько жеребчиков неслись по мосту через Тускарю.

Воспользовавшись тем, что Любава перестала биться, отвлёкшись на шелудивого сына, перехватил тонкие руки поудобнее, и удерживая их над её головой, Мирослав озорно ухмыльнулся в тонкие усы, явно что-то задумав.

— Чего ты так носишься? Забыла, что ты боярыня — веди себя чинно, — нежно отчитывал, нацелившись приложиться к манки губам супружницы, тоже немало скучая по той, и неизвестно ещё по какой из двух её ипостасей крепче. — Хотя признаться, Сорока мне была боле по нраву, — поддёл супружницу промахнувшись — первый поцелуй лёг на щёку Любавы.

И это верно — Мирослав полюбил её именно в сорочьем оперение, и когда от Федьки узнал о её истинном обличье, ничуть не переменился, а всячески скрывая от неё своё знание, проявлял о той свою заботу, не желая выдать её тайны, не спугнуть.

— Если будешь мне об этом вечно говорить, надену рубище и порты! — закопошилась под Мирославом, желая выпростаться из тенёт его объятий.

— Добро, — согласился тот, чем только больше её обозлил.

— И убегу с Лютым, — фыркнула.

— А я догоню, — томно продолжил перепалку, не отводя своих булатов от её ледышек.

— А я, а я… — заегозила, не зная что придумать, — тогда сожгу твою настольную книгу, — гневно выпалила увернувшись вторично от близившихся к ней губ — другая щека тоже не осталась в обиде.

— Нашу, — тягуче прошептал Мирослав.

— Мирослав Ольгович!

Тот недовольно гуднул — когда она так говорила, ему становилось не по себе — это могло означать лишь одно — Любава Позвиздовна очень зла.

— Пусть набирается опыта, — унимая свою разлюбезнейшую визгопряха не сдавался боярин, щекотнув в отместку и Любаву по шее своей бородой.