Анчутка
Шрифт:
— Этого не может быть, — недоумевал Мирослав. Неужели они предали отца, и, воспользовавшись его доверием, с этой целью проникли в Курск, а вовсе не для того, чтоб помочь наместнику установить порядок. — Где они? — вскричал Мирослав, желая их лично допытать.
— Они мертвы, — осадил возбуждённого племянника Военег, положив широкую ладонь на его плечо. — Они давно готовили бунт, желая присоединить наши земли к себе, — продолжил Военег. — Они сначала попытались его убить на охоте — подговорили этого степняка втереться в доверие. В детинце у того ничего не вышло, и он решил выслужиться перед
— Я тут ни при чём, — лихорадочно закрутил инок головой, отказываясь от сказанного. — Я не знаю ни о чём.
— Кстати, ты до этого жил насельником в Болдиных горах (монастырь близ Чернигова), — Военег обратился к иноку, что тот испуганно икнул и лихорадочно затрясся.
— Пощади, — зашёлся в истерике и, семеня на четвереньках, подполз к Военегу, хватаясь за его сапоги. — Это какой-то наговор. Я ничего ему не давал.
— Тогда выпей это! — старший полянин пихнул лечцу под нос протянутый десятским кубок, из которого пил наместник, предлагая отведать остатки вина. — Ты давал ему испить из него? Тебя видел виночерпий.
— Да, он просил сиракузского вина, я противился, но это могло бы притупить боль от раны. А потом вышел по нужде…
— Где ты был? — пытал Военег. Лечец молчал, лихорадочно придумывая отговорки. — Хочешь скажу?! Ты бегал к черниговским, доложить о состоянии Олега, да и задержался поболтать о делах. Хочешь сказать, что я не прав?! Тебя видели там с ними!
— Признаюсь, — инок уже понял, что бесполезно отрицаться. — Это правда, что я прибыл из Чернигова. Правда, что они хотели учинить крамолу. Но я не давал ему никакого зелья! Я дал ему вина!
— Если там только вино, тогда пей, — давил Военег.
Лечец, доказывая свою невиновность, сначала с рвением принял предлагаемое, обхватив кубок двумя руками. Медленно поднёс к своему рту, но завыв сквозь сомкнутые губы, понимая неотвратимость, отбросил его от себя, заметив на дне жёлтый осадок, выпавший от воздействия серебра на яд.
Суча ногами, он попытался отползти в сторону, но ему некуда было бежать — окружённый курскими витязями, ему оставалось лишь валяться в их ногах, скулить и рыдать, ожидая своей смерти. В один момент, с безумным блеском в глазах, он подскочил и, набросившись на одного из дружинников, выхватил у того меч. Не прошло и доли времени, как с диким рёвом он бросился на невозмутимого Военега, замахнувшись в рубящем ударе. Остановился, не окончив свой выпад, с занесёнными над головой мечом. Скользнул взглядом вниз по своему льняному подризнику, остановился на алеющем языке булата, легко вошедшему со спины, изнутри разорвавшего его грудь и вырвавшемуся снаружи. Закатывая глаза, он обвалился бездыханным мешком под ноги воеводы, который переступил через него и, подойдя к сыну с окровавленным мечом, одобряюще хлопнул того по щеке, выводя из ражного помутнения — было едва заметно, как лихорадочный озноб прокатился по телу Извора, ноздри расширились, будто зверь учуял запах крови, а желваки на скулах свело от яристого возбуждения.
— Святослав хотел воспользоваться неразберихой после смерти Олега, к тому же, детинец сейчас без должной охраны — я ведь отправил сотню лучший воев в Переяславль, — вкрадчиво томил
— Что же делать? — мысли Мирослава метались, он пытался осознать происходящее, найти решение, но не знал как поступить.
Он понимал, что Военег как и всегда был на шаг впереди — вызвался помочь устроить охоту, отобрал лучших ловчих, взял на себя всё попечение о охране. Зачем? Неужели, он спланировал всё это заранее?
— Эта паскуда, Святослав, хотел Курск к себе прибрать, — продолжил Военег. — Только мы раньше о их замысле узнали. Мои дружины в Курске сразу же после нашего отбытия за дело принялись…
Договорить не дал гонец, громко осадивший своего взмыленного коня. Соскользнув с седла, торопливо направился к наместничьей палатке, попутно с жадностью испивая воду из поднесённого ему черпала. Остановился перед входом, желая высказать что-то очень важное, и выпалил, получив утвердительный кивок от Военега:
— Воевода, всё сделано! Черниговская свора уничтожена, кто сдался добровольно, сидят по погребам, ждут твоей милости и молят тебя о пощаде!
Нескрываемое ликование загудело возле тканевого жилища, разнося гомон, подобный нарастающему грому и перекатывающемуся валами, по поляне. Военег сдержанно улыбнулся лишь губами, наблюдая за нравом Мирослава, выпроваживая всех наружу, желая говорить с ним наедине.
Верно этот переполох и шум стал причиной пробуждения Олега. Он застонал приходя в сознание, побродил по сводам палатки глазами, почти ничего невидящими, протянул слабую руку к стоящему подле него на коленях молодому полянину.
— Мир, это ты? — его голос был сиплым.
Рука не слушалась и безвольно упала на край ложа. Мирослав, крайне обеспокоенный оным состоянием своего отца, не спускал с того своего полного любви и сострадания сыновьева взора. Не зная, что сказать, он взял руку Олега.
— Отец, отец, — прошептал Мирослав, надеясь что он, услышав его голос, поймёт, что тот рядом. Рука наместника немного напряглась в попытке ответить, не имея душевных сил что-либо сказать. Из глаз потекли слёзы, окрашенные кровавым цветом, а в горле заклокотало желчью, вырываясь наружу пузырями.
После приступа Олег откинулся навзничь, а Мирослав заботливо подложил ему под голову подушки.
— Мир, где ты? — еле слышно просипел Олег, — свет, где свет, — бродил тот по сторонам глазами. — Я не вижу тебя.
— Отец, — Мирослав проглотил горечь тоски, оглянувшись на вход, сквозь который в палатку лился яркий свет от восходящего солнца, — сейчас глубокая ночь.
— Зажги светочь. Я хочу увидеть тебя.
— Отец… светочи все просырели, — соврал, напрягая свой голос, чтоб не выдать беспокойства.
Не чураясь состояния отца и не обращая внимания на его нечистоту, Мирослав, бережно поддерживая его руку, позволил Олегу ощупать своё лицо с подросшей бородой, пригладить взлохмаченные волосы трепещущей от слабости ладонью.
— Я прошу тебя, будь послушным Военегу. Он заменит меня, когда я уйду.
— Отец не говори так, — всё же Мир не мог более скрывать своих чувств и его голос задрожал, не желая смириться с неминуемой смертью отца. Он припал к его руке, покрывая ту благодарными поцелуями.